АВЕРКИЕВ Игорь Валерьевич
Правозащитник,
председатель Пермской гражданской палаты,
бывший и.о. председателя Социал-демократической партии РФ (1992-1993)

         Игорь Аверкиев родился 18 августа 1960 г. в Перми, русский.
         В школе учился в одном классе с Виктором Похмелкиным . В 1989 году окончил исторический факультет Пермского государственного университета (ПГУ).
         По окончании школы работал токарем на заводе.
         После службы в армии поступил на истфак ПГУ.
         В 1985-86 гг. был секретарем комитета ВЛКСМ факультета. В марте 1986 года на комсомольском собрании исторического факультета ПГУ, посвященном итогам XXVII съезда КПСС, стал инициатором принятия резолюции, в которой решения XXVII съезда КПСС не признавались, как этого требовали, “историческими”, и содержался призыв к демократизации партии и переходу к выборам из нескольких кандидатов. “Бунт” комсомольцев исторического факультета продолжался до мая 1986 года, когда под давлением администрации Аверкиев получил взыскание по комсомольской линии и затем был исключен из университета.
         Два года работал в Перми монтером трамвайных путей. С третьей попытки восстановился в университете. Одновременно был принят на должность социолога на электротехнический завод, где работал до мая 1992 года.
         В 1986-88 подвергался административным преследованиеям (задержания, штрафы и др.) за организацию массовых акций.
         В 1987-89 годах был организатором экологического движения в Пермской области.
         В 1988 году участвовал в создании Пермской социал-демократической организации, вошедшей в 1990 году сначала в Социал-демократическую ассоциацию (СДА), а затем ставшей частью Социал-демократической партии Российской Федерации СДПР. На II съезде СДПР в октябре 1990 года был избран в правление.
         В 1990 году участвовал в создании движения “Демократическая Россия” (ДР) в Перми и с октября 1991 по май 1992 был сопредседателем Пермской областной организации ДР и членом федерального Совета представителей.
         Был сторонником союза СДПР с парламентской фракцией “Смена” на Съезде народных депутатов РФ.
         Весной 1992 года сначала получил оплачиваемую должность в аппарате СДПР в Москве, а затем на IV съезде в мае 1992 года был избран заместителем председателя партии (в июне также стал членом политсовета).
         Во внутрипартийном спектре занимал позиции “левее центра”. В феврале 1991 года вместе с Павлом Кудюкиным был одним из создателей в СДПР платформы “Социал-демократический центр” (СДЦ) – объединения части центристски и лево-центристски ориентированных социал-демократов – не путать с Российским социал-демократическим центром (РСДЦ) Олега Румянцева, основанным в 1992 году – объединением части правых социал-демократов. Участвовал в организации в декабре 1992 года конференции левых социал-демократов, но в левую фракцию не вошел.
         В 1992 выступил одним из организаторов Пермского общества защиты прав потребителей (которое, по оценке президента Конфедерации обществ потребителей (КонфОП) Александра Аузана было одним из лучших в России по качеству работы).
         В апреле-мае 1992 года был одним из инициаторов выхода СДПР из Движения “Демократическая Россия” на федеральном уровне (за региональными организациями оставалось право самим решать вопрос об отношении к местным структурам Движения), впоследствии не подтвержденного. Сам в мае 1992 вышел из Пермской организации “Демократической России”, в которой был сопредседателем.
         С декабря 1992 по май 1994, после ухода Бориса Орлова в отставку, исполнял обязанности председателя СДПР. 
         В ноябре 1992 предложил проект договора “О предотвращении гражданской войны”, который вместе с СДПР подписали около 30 партий и общественных организаций (“Новоарбатский пакт”), но главная его цель – подписание Б.Ельциным и Р.Хасбулатовым – достигнута не была (они не откликнулись на приглашение).
         В сентябре 1992 участвовал в качестве наблюдателя в круглом столе левых демократических организаций, на котором был создан Конгресс демократических левых сил (КДЛС), документов КДЛС не подписывал. 
              Призывал к голосованию на референдуме 25 апреля 1993 по схеме “нет,нет,да,да” в противовес демороссийскому “да,да,нет,да (официально СДПР не высказала прямой рекомендации по первым двум вопросам, так как в провинциальных организациях преобладало мнение о необходимости поддержки Б.Ельцина).
         19 марта 1993, за сутки до указа Б.Ельцина об “особом порядке управления страной”, вместе с П.Кудюкиным и Николаем Пустоветовым направил президенту РФ факс с просьбой не развивать конфронтацию между ветвями власти и направить усилия на укрепление гражданского мира.
         24 марта 1993, в разгар весеннего кризиса власти, выступил с инициативой создания Движения гражданского неприсоединения [к конфликту властей], которую поддержали группа лидеров СДПР, ряд политических, профсоюзных и общественных организаций. Инициатива развития не получила из-за развернувшейся кампании по референдуму и обострения противостояния различных политических сил. Выступая перед референдумом по TV, обосновал позицию Правления СДПР, отказавшего в доверии проводимой социально-экономической политике и потребовавшего досрочных выборов обеих ветвей власти.
           На V съезде СДПР в мае 1993 года, на котором большинство делегатов заняли проельцинские, “демроссийские” позиции, был подвергнут резкой критике большинством делегатов и, после принятия основного съездовского документа, отказался баллотироваться в руководящие органы партии.
         Стал одним из учредителей созданный частью делегатов V съезда СДПР фракции “Объединенные социал-демократы” (ОСД), в состав которой вошли сторонники четырех внутрипартийных фракций и платформ (левые, лево-центристы и центристы), избран “региональным представителем” ОСД в Пермской области.
         В 1993 году рассматривался как один из лидеров возможного списка кандидатов от СДПР в новый парламент Российской Федерации.
         С мая 1993 по февраль 1994 – председатель Пермской областной организации СДПР.
         Осудил роспуск парламента Ельциным 21 сентября 1993 года.
         С января по август 1994 – заместитель координатора фракции ОСД. 
         В январе 1994 возглавил оргработу в проекте создания движения “Российский Союз труда”, однако проект был фактически “заморожен” из-за недостатка средств, а также из-за позиций первоначальных партнеров, за исключением Партии труда. Принимал активное участие в подготовке VI внеочередного съезда СДПР, был делегатом съезда.
         В 1994 году при помощи депутата Государственной Думы В.Похмелкина создал в Перми правозащитный центр (Фигуры и лица N3, 8.02.2001 ).
         17 декабря 1995 баллотировался по Ленинскому округу N139 от блока “Социал-демократы”, набрав 4,88% (5-е место из 9-ти кандидатов, депутатом по округу стал Владимир Зеленин). 
         В январе 2001 г. в Москве состоялся съезд “В защиту прав человека”. Аверкиев прислал в адрес съезда письмо. (См. выдержки из письма)

В декабре 2007 г. в газете “За человека” была опубликована статья Аверкиева “Путин – наш хороший Гитлер”. В ней он утверждал, что Путин, “как и за 80 лет до него рейхсканцлер Гитлер”, претендует на абсолютную власть, ограниченную только собственными амбициями лидера и любовью народа. 

12 февраля 2008 г. Приволжское управление Россвязьохранкультуры вынесло газете предупреждение. По мнению Россвязьохранкультуры, предложение автора сменить темные обстоятельства на светлый выбор “может быть расценено как публичный призыв к изменению основ конституционного строя”. Копия предупреждения была направлена в краевую прокуратуру. (Ъ, 20 февраля 2008)

На 2010 – председатель Пермской гражданской палаты.

        
         Увлечения – филология, собаки, спорт, имел I разряд по гиревому спорту.
 
         Разведен, дочь Ольга 1990 года рождения.
 
         (C) Владимир Прибыловский, ИИЦ “Панорама” 
  
     

   Из ответов на анкету “Панорамы” (середина 1990-х гг.:
           Полагает, что “в российской политике в демократической среде произошел некоторый перекос в сторону западничества, классического либерализма” и что “основной задачей политических сил является пересмотр своих действий с точки зрения их соответствия национальной специфике России” (“…это относится как к политике, так и к экономике”). Выступает за то, чтобы социал-демократы, лояльно относясь к рынку, отстаивали “не интересы предпринимателей (хотя мы и уважаем эти интересы), а интересы наемных рабочих”.
         По его мнению, через 10-15 лет придет время для социал-демократического правительства.
         Среди лидеров прошлого и настоящего, которым он отдает предпочтение, называет Мартина Лютера, Франклина Рузвельта и Владимира Ленина. Отмечает их способность “ради определенных нравственных ценностей … жертвовать политическим успехом” (примером такой жертвы со стороны Ленина считает введение НЭПа, когда Ленин “пошел наперекор своему клану и … практически перевернул традиционные коммунистические концепции”). 

     Выдержки из письма Аверкиева съезду “В защиту прав человека” (20-21 января 2001 г.)
     
       Некоторое недоумение вызывает пропагандистская “упаковка” предстоящего съезда. В официальных документах оргкомитета речь идет о “Всероссийском Чрезвычайном съезде в защиту прав человека”. Традиционно чрезвычайные мероприятия проводятся в чрезвычайных обстоятельствах и предполагают разработку и реализацию чрезвычайных мер. Не буду вдаваться в смысл слова “чрезвычайный” – он очевиден, как очевидно и то, что современную ситуацию в России нельзя назвать чрезвычайной ни в сравнении с допутинскими временами, ни в сравнении с ситуацией в других государствах, как к востоку так и к западу от нас. (Вполне уместным был бы именно чрезвычайный съезд правозащитников, например, в связи с октябрьскими событиями 1993 года, или в связи с началом первой и второй чеченской войны. Кстати, тогда так бы остро не стоял вопрос о финансировании съезда, – уверен, по этим поводам многие бы приехали за свой счет).

При всей знаковости конфликта вокруг “Медиа-Моста” и неоднозначности многих президентских инициатив по “укреплению вертикали власти”, подобные явления не напрягают ситуацию в стране до чрезвычайности, даже с точки зрения их последствий и развития. Еще более очевидно, что те наши коллеги, которые искренне считают сегодняшнюю ситуацию чрезвычайной, не смогут предложить правозащитному движению никаких действительно чрезвычайных мер по ее исправлению. Разве что авторы чрезвычайной концепции готовятся призвать правозащитные организации уйти в подполье и начать борьбу за свержение режима Путина. Если же инициаторы съезда используют слово “чрезвычайный” только как PR-акцию с целью привлечения внимания общественности и запугивания правозащитно невменяемого Президента, то возникает сомнение в эффективности этого лингвистического демарша.

Во-первых, в администрации Президента сидят может быть и плохие, но достаточно серьезные люди, которых вряд ли можно запугать “пиаровскими” выходками правозащитных организаций, которые ни западным, ни российским общественным мнением еще не воспринимаются как влиятельная сила общенационального масштаба. Во-вторых, даже наши СМИ очень быстро оценят несоответствие “упаковки” съезда его содержанию и вдоволь поерничают над “чрезвычайной” недееспособностью правозащитников. Что касается наших сограждан, то все мы прекрасно знаем, как мало для них значат эффектные политические “фишки”, горстями швыряемые в них откуда-то из Москвы самыми разнообразными людьми и организациями, от которых уже давно пестрит в глазах. Серьезность подхода не заменить серьезностью названия.

К эпитету “чрезвычайный” вполне можно было отнестись как к неудачному слову и забыть о нем. Или отнести его на счет политического темперамента части наших коллег – всегда есть люди склонные преувеличивать. Но боюсь, что для инициаторов съезда это не просто слово, а позиция, с моей точки зрения чреватая некоторой излишней вредностью для правозащитного движения. В связи с чем несколько соображений.

1. Обосновывая чрезвычайность съезда в “Тезисах концепции съезда” его инициаторы ссылаются на три фактора, которые собственно и возбуждают “чрезвычайную тревогу”. Во-первых, “отличительной особенностью нынешнего момента является, то, что главным источником этой угрозы (имеется ввиду угроза правам человека и демократии – И.А.) выступает федеральная власть”. Во-вторых, “она (т.е. федеральная власть – И.А.) проявляет открытую враждебность к гражданскому обществу и стремится уничтожить ее ростки”. В-третьих, “политические партии и движения демократического направления: сегодня утратили роль защитников прав человека”

Возражения:

Во-первых, федеральная власть в постсоветской России (и не только в постсоветской и не только в России) всегда была главным источником угрозы правам человека. Чечня, милицейский и судебный произвол, забвение государств ом элементарных прав военнослужащих и заключенных были при Ельцине и остаются при Путине продуктом, прежде всего федеральной политики. Путин сегодня ни делает ничего такого, что бы чрезвычайно отличало его отношение к правам человека от отношения его предшественника. Меняется форма, но не степень “вредности” содеянного и не содеянного для прав человека, даже в сфере свободы слова. Разница лишь в том, что Ельцин позволял себе заигрывать с правами человека и правозащитниками: создавал при себе комиссии, чьи советы были никому не нужны; издавал указы в поддержку правозащитного движения, никого, ни к чему не обязывающие; приглашал на приемы, постоянно клялся в верности свободе слова, а в тюрьмах, казармах, судах, прокуратурах, в бизнесе, в Чечне, наконец, все шло своим чередом. Сегодня Путин не утруждает себя правозащитной риторикой и ритуальными “правозащитными” акциями, это, конечно, не может не настораживать, но и не является основанием для похоронных настроений у правозащитников.

Как только мы заявляем, что федеральная власть именно сегодня стала “главным источником: угрозы” правам человека, как тут же из этого вытекает, что при Ельцине федеральная власть не была таким источником и если сегодняшняя, путинская ситуация чрезвычайная, то значит раньше она была как минимум нормальной для прав человека, а это уже просто несправедливо. Более того, если объяснять сегодняшние проблемы прав человека и демократии в России чрезвычайными злодеяниями команды Путина значит очень упрощать ситуацию. В деле продвижения прав человека в России от президентов зависит многое, но не главное. Они лишь продукт, функция. Все мы знаем – главная проблема прав человека в России в ментальной неспособности российской власти воспринять гражданина как равноправного партнера, обладающего естественными, ни от чьего мнения не зависимыми, достоинством и свободой. При Горбачеве и “раннем Ельцине” бюрократия затаилась, мимикрировала в ожидании, но, успокоившись, с 1993 года постепенно начала воспроизводить привычный уклад надзирателя за народом. С этим что делать? Борьба с Президентом увлекательна и привлекательна своей конкретностью, осязаемостью врага, да еще при минимальном риске, но она же обладает очень сильным отвлекающим эффектом.

Во-вторых, возможно, в Москве и в других регионах конфликт между властью и некоммерческим сектором вошел в открытую фазу и принял чрезвычайные формы, позволяющие инициаторам съезда говорить о том, что власть “стремится уничтожить ростки гражданского общества”. Нам же в Перми даже представить себе трудно, что местная власть по велению из центра начнет закрывать, выселять и еще как-то “уничтожать ростки” “Мемориала”, Правозащитного центра, Фонда “Юрятин” и еще трех тысяч других действующих и бездействующих общественных и некоммерческих организаций. Да, сегодняшняя власть нам не помогает (и слава богу, свобода дороже), а если и помогает, то только клиентельным, обслуживающим ее организациям. Да, сегодняшняя власть никогда не защитит нас в наших проблемах (а если бы защитила, век бы не расплатились). Да, сегодняшняя власть не отказывает себе в удовольствии подловить нас на неразумности, авантюризме, некомпетентности (к сожалению, сами подставляемся). Да власть про нас врет, или, наоборот, замалчивает наши успехи или приписывает их себе. Да, все это есть, но чтобы крестовый поход против гражданского общества: Хотя, может быть и в самом деле Пермская область какая-то особая аномальная зона в России, где все как у всех, но немного лучше и без экстремальностей.

В-третьих, “российские партии демократического направления” вовсе не “утратили роль защитников прав человека”, они этой роли всерьез никогда и не играли. Не забывая отдавать дань теме прав человека в политической риторике, их лидеры никогда ни ставили конкретные проблемы защиты прав человека в основу своей политической практики. В известном смысле их можно понять, поскольку внятного социального заказа на политическую защиту прав человека к ним не поступало, даже от демократически, либерально настроенного электората. Да и наши ведущие правозащитные организации, насколько я понимаю, системно, на уровне официальных соглашений и взаимных обязательств не пытались представлять свои интересы в этой среде. Впрочем, может быть я недостаточно информирован. Но в любом случае, демократические партии (прежде всего СПС) рано скидывать со счетов, вся работа с ними еще впереди.

Тезис об утрате демократическими партиями их правозащитной роли мне кажется несколько неуклюжим оправданием постоянных попыток создания правозащитной партии. Если в очередной раз предполагается создавать именно партию, то ее предназначение, по определению, – борьба за государственную власть и осуществление этой власти через своих членов. Если же речь идет не о партии в общепринятом смысле слова, а о чем-то другом, то зачем? Вообще, быть одновременно эффективным правозащитником и эффективным политиком оказалось почти невозможным. Это, к сожалению, показал и опыт уважаемого всеми нами Сергея Адамовича Ковалева и многих наших коллег из стран бывшего соцлагеря. Конечно, всегда есть вариант – одним числиться, другим быть. Лично я не доверил бы правозащитникам управлять страной, как не доверил бы чиновникам вести общественный прием у нас в Пермском правозащитном центре.

Каждый правозащитник, безусловно, имеет право стать депутатом или мэром, в отдельных случаях это может быть даже целесообразно, но при этом, во избежание конфликта интересов, было бы логично приостанавливать членство в правозащитной организации. Как принцип, аполитичность правозащитников не в уходе от политических вопросов, не в отказе влиять на политику и политиков, а в отказе от действий направленных на завоевание власти и ее непосредственное осуществление, т.е., в том числе, и в отказе от создания корпоративной партии. Отсутствие политического (партийного) интереса в гуманитарных делах изначально вызывает большее доверие и у населения и у власти.

2. В современной российской политике лозунг чрезвычайности, как правило, используется властью в спекулятивных политических целях. И в этом смысле, традиционное содержание термина “чрезвычайный” постепенно дискредитируется, обесценивается. Стоит ли усугублять процесс?

3. Если Путин злодей и узурпатор, давайте в самом деле проводить чрезвычайный съезд и решать, как нам избавить от него страну. Если же Путин всего лишь еще один российский Президент, но с полицейскими пристрастиями, то, причем здесь чрезвычайный съезд. Президенты приходят и уходят, теперь даже у нас (причем, позволю себе заметить, уходят конституционно), а проблема несовместимости российской власти и прав человека остается. Поэтому, съезд нужен, но на нем, прежде всего, надо думать о том, что нам самим делать для торжества прав человека в России, и о том, как нам убедить сегодняшнюю, реальную власть двигаться в том же направлении. Ни как заклеймить ее, это просто и не практично, да и многие это уже делают, а именно как убедить власть защищать своих граждан, как заставить ее делать это, но так, чтобы она не очень обиделась, а это требует очень высокой квалификации. Съезд же можно назвать просто Первым общероссийским в защиту прав человека.

Возможно, я слишком много внимания уделил “чрезвычайности” съезда, но именно она, а не наши праведные идеи привлечет к нему внимание, именно правозащитной чрезвычайщины и будут от нас ждать.