ВВЕДЕНИЕ
Монография “Национализм и ксенофобия в российском обществе” состоит из
трех основных разделов. Первый раздел “Национал-патриотическое движение.
История и лица” (В. Прибыловский) – представляет собой краткий очерк
истории русского национализма от подпольных групп второй половины 50-х
годов до наших дней, дополненный биографиями. Второй раздел “Федеральное
собрание. Российский парламент как модель общественного сознания” (Е.
Михайловская) описывает проявления ясно выраженного или завуалированного
национализма в деятельности депутатов обеих палат Федерального собрания.
Третий раздел “Религиозная ксенофобия” (А. Верховский) посвящен проблеме
дискриминации в межконфессиональных отношениях. Точки зрения авторов на то,
какого рода явления подпадают под определение “национализм”, совпадают не
полностью; разъяснение авторской позиции по этому вопросу дается в
соответствующих главах.
Первые же появления “Памяти” на общественной сцене вызвали целую волну
полемических статей, и с тех пор русский национализм стал одной из
постоянных тем публицистики, а затем и предметом научного исследования. В
своей работе мы сочли возможным ограничиться лишь публикациями последних
трех-четырех лет, отражающими нынешнее состояние и самого русского
национализма, и его изучения, хотя серьезные исследования начали появляться
в России с 1991 года (особо хотелось бы отметить обзор Валерия Соловья в
сборнике “Русское дело сегодня”)[1].
Мы сознательно не включали в обзор статьи и даже книги, не содержащие,
на наш взгляд, существенно новых идей, но вынуждены оговориться, что часть
безусловно интересных работ составитель обзора мог и пропустить, за что мы
приносим извинения их авторам, а также читателю. Мы не включали в обзор
газетные статьи, статьи, публицистические по жанру, а также написанные с
национал-патриотических и близких к ним позиций или с позиций
коммунистических, околокоммунистических или левацких, так как подход таких
авторов к интересующим нас проблемам почти всегда настолько
идеологизирован, что вряд ли уже может рассматриваться как
исследовательский.
Мы считаем возможным начать обзор литературы с книг, выпущенных
Информационно-исследовательским центром “Панорама”, так как именно
“Панорама” еще в 1991 году опубликовала первые систематические исследования
об организованной русской крайне правой[2]. С тех пор “Панорама” выпустила
несколько подробных справочных изданий о национал-патриотах[3], информация
о них включалась также в другие, более широкие по тематике, справочники[4].
В 1996 году были выпущены два обширных исследования. Первое из них,
“Политический экстремизм в России”[5], кроме справочно-исторической части,
содержало также анализ различных определений фашизма и экстремизма, влияние
государственной политики на развитие политического экстремизма,
организационную и идеологическую классификация последнего и целый ряд
других вопросов. Вторая книга, “Национал-патриотические организации в
России. История, идеология, экстремистские тенденции”[6], была посвящена
истории национал-патриотического движения и его идеологическим
характеристикам, причем основное внимание было уделено сравнительному
анализу платформ национал-патриотических организаций.
Особо нам хотелось бы отметить сборник “Нужен ли Гитлер России?” под
редакцией Владимира Илюшенко. Сборник был выпущен после антифашистского
научного форума января 1995 года и включает, в частности, обзор выступлений
на нем[7].
В первой половине 1994 года произошел резкий рост количества
публикаций, посвященных русскому национализму и теме русского фашизма. Это
объяснялось шоком после триумфального выступления ЛДПР на декабрьских
выборах 1993 года; особенно тогда всех поразил успех жириновцев в армии (на
самом деле, в армии за Жириновского голосовали преимущественно
солдаты-срочники, а среди кадровых военных он никогда не был столь уж
популярен[8]). Сейчас, задним числом, всем уже очевидно, что тогдашний
испуг был все-таки преувеличен, а сама ЛДПР, прошедшая в Государственную
Думу, повела себя вовсе не как фашистская партия. Поэтому мы всего лишь
напомним, что в начале 1994 года тон не только публицистов, но и
исследователей был часто скорее паническим, чем собственно
исследовательским. Хотя были и исключения.
Александр Галкин, специалист по немецкому национал-социализму, подошел
к популярному уже тогда термину “русский фашизм” достаточно критично[9].
Говоря о российских крайне правых, он верно указал, что они – прямые
преемники не дореволюционных крайне правых организаций, а молодежных
группировок 70-х годов, скорее хулиганских, чем политических, избравших
нацизм как образец скорее стилевой, чем политический; околокомсомольских
ультрапатриотических кружков того же периода; национал-патриотических
“неформалов” середины 80-х, расслоившихся позже на радикалов и умеренных.
Перед фашистски ориентированными группировками в России изначально
стояла, да и до сих пор стоит острая проблема построения оригинальной
идеологии: чистый гитлеризм наиболее им знаком, но и наименее перспективен
в России по общепонятным причинам; дореволюционные крайне правые типа
“Черной сотни” лишь с большой натяжкой могут быть названы фашистами, их
воинственный консерватизм уже не имеет в современном обществе никакой
основы (правда, по мере десоветизации общества эта основа, хотя и в малой
степени, но появляется снова. – А.В.); эмигрантские русские фашистские
организации 30-х годов были слишком малозначительны, а конец их слишком
непривлекателен. А. Галкин предлагает деление на фашистов
интернационального толка, ориентирующихся на неонацистские образцы
Германии, и фашистов, стремящихся достичь некоей русской оригинальности.
Нам такое деление не кажется точным. Оно верно лишь в тенденции, на
практике же идеологи русских крайних националистов успешно (во всяком
случае, по их собственному мнению) сочетают элементы различных западных
теорий, взглядов “Черной сотни” и даже некоторую идеологическую
самодеятельность. Неверным оказался и тезис о полной бесперспективности
гитлеризма. Он действительно не подходит для создания массовой партии,
ориентирующейся на популярность среди избирателей, но вполне годится для
формирования боевых отрядов или кружков фашистских теоретиков. Появляются
даже подчеркнуто германофильские нацистские кружки, как, например, редакция
самиздатского журнала “Раса”, начавшего выходить в октябре 1996 года;
главного редактора зовут Хакен Крейц, а ответственного секретаря –
Александр Крюков.
В целом же вывод автора, что перспективнее не ортодоксальные фашисты,
а те, кто склонен модифицировать и адаптировать свои теории, совершенно
верен.
А. Галкин указывает на сочетание противоположностей в любой фашистской
доктрине: традиционализм – революционность, коллективизм – индивидуализм,
национализм – интернационализм. Они совмещаются на уровне иррациональном,
что и делает фашизм живой доктриной, а интеллектуальную полемику с ним –
бесперспективным делом.
Впрочем, нам представляется, что каждая конкретная группировка делает
в таких оппозициях упор на ту или иную составляющую, что в значительной
степени и обуславливает разнообразие фашистских организаций.
Противоположность же “традиционализм – революционность” нашла достаточно
успешное разрешение в концепции “консервативной революции” – основе учения
“новых правых”.
А. Галкин на примере западных стран доказывает, что нет никакой
определенной социальной привязки фашизма. На примере Германии он
усматривает, правда, корреляцию между социальной проблемностью того или
иного слоя и его вовлеченностью в фашистское движение. Такая корреляция
априорно представляется правдоподобной, но данные, приведенные в статье, ее
недостаточно подтверждают.
Может быть, точнее было бы сказать, что тяга к фашизму коррелирует не
собственно с кризисом социального слоя в данный исторический момент, а с
тем, насколько остро его восприятие общенационального кризиса.
Применительно к современной России А. Галкин не усматривал в своей статье
кризиса такого масштаба, чтобы спровоцировать действительно массовый рост
фашизма, но предупреждал, что предугадать, где находится эта критическая
черта, невозможно. Этот вывод остается верным и сегодня.
Построения А.Галкина, как и большинства авторов, исходят из
предположения, что “русский фашизм” – относительно изолированное явление,
хотя и связанное с другими процессами, происходящими в стране, но как бы
противопоставленное им. Есть и другая точка зрения, исходящая из того, что
“русский фашизм” – лишь один из компонентов становления авторитарного
режима и опасен он (пока) только в этом качестве. В таком контексте
разбойное поведение национал-экстремистов находится в одном ряду с ростом
уголовного бандитизма и криминальным типом поведения, демонстрируемого
время от времени властями (чего стоили одни Главное управление охраны и
Служба безопасности президента времен Александра Коржакова), а все это
вместе представляет собой “авторитарный бульон”[10], вываривание которого и
ведет к “латиноамериканизации обстановки”[11].
Впрочем, следует все-таки различать авторитарную перспективу и
тоталитарную, а в публицистике это происходит не всегда. Существующий режим
сам по себе может эволюционировать только к авторитаризму: тоталитаризм в
истории всегда был следствием революции снизу, вызванное болезненной
реакцией общества на происходящую модернизацию. Если принять этот тезис
Сергея Маркова[12], то тем более следует согласиться с ним в том, что
реально существующие антимодернизаторские движения, способные
спровоцировать и возглавить революцию, слишком слабы: и фашисты, и
радикальные коммунисты, и религиозные фундаменталисты (другое дело, что
революционные антимодернисты зачастую инкорпорированы в более умеренные и
перспективные структуры – А.В.). С. Марков считает, что для противостояния
той или иной тоталитарной тенденции общество должно позволить государству
сделать что-то вроде “прививки” той же болезни, но в “авторитарных дозах”;
в качестве примеров автор приводит столь разноплановые стратегии, как
“новый национализм” де Голля, “новый курс” Рузвельта, ограничения
демократии военными правительствами в Турции.
Этот тезис Маркова фактически прокомментировал один из его соавторов
по сборнику “Нужен ли Гитлер России?” Герман Дилигенский. Он указал на
двойную опасность, возникающую при анализе причин “правой опасности” в
современной России. Если искать ее корни в исторически сложившихся
социокультурных характеристиках общества, это легко приводит аналитика к
оправданию авторитаризма как горького лекарства. Если же видеть причины
роста “правой опасности” в конкретных политических структурах, это
“поневоле открывает простор для деятельности таких социальных групп и
течений, которые несут в себе вполне конкретную опасность демократии и
самой цивилизации”[13]. К сожалению, автор не предлагает какого-то
конкретного способа избежать столь опасных крайностей.
Неоднократно делались попытки дать точное определение фашизму вообще и
отечественному его варианту в частности. (При достаточной разработанности
темы в исторической науке странно было наблюдать, как применительно к
русским фашистам авторы газетных статей пускались в довольно
маловразумительные рассуждения.) История формирования определения была
изложена нами еще в книге “Политический экстремизм в России”[14]; особо
хотелось бы отметить незаслуженно обойденного тогда Валерия Соловья,
давшего одно из наиболее адекватных определений. Для В. Соловья характерен
тезис о подлинной революционности фашизма, в отличие от прочих сил
российской политической сцены, реформистских, консервативных или
реставрационных[15].
Неоднократно проводился анализ программных документов различных партий
в отношении национального вопроса. Как правило, речь шла об анализе
собственно официальных программ. Хотя авторы и понимали поверхностность
такого подхода, более глубокий анализ, основанный на всей совокупности
материалов партий и высказываний их лидеров, был технически слишком сложен.
В 1994 году вышел сборник фрагментов партийных программ и предвыборных
(1993 года) платформ, посвященных национальному вопросу[16]. Кроме
собственно цитат, он содержал также краткий комментарий. Но этот
комментарий отличался крайней неточностью и даже грубыми ошибками.
Например, Русскому национальному единству и Национально-республиканской
партии России приписывается идея “Русской республики”, т.е. выделения не
входящей в национальные автономии территории Российской Федерации в
отдельную административную единицу (такая теория выдвигалась ранее другими,
более маргинальными группировками). Авторы старательно подчеркивали особый
интернационализм коммунистов, что в наших условиях далеко от
действительности.
Михаил Губогло[17] отметил, что левые партии либо игнорируют, либо
отрицают принцип культурно-национальной автономии (кроме Российской партии
коммунистов). В этом смысле толерантнее выглядят даже национал-патриоты: у
них целых три исключения – Русский национальный собор,
Национально-республиканская партия России и Русское национальное единство
(РНЕ, правда, отвергает автономию территориальную). Нам представляется, что
такое сравнение все-таки свидетельствует не о недостатке интернационализма
у коммунистов в сравнении с национал-патриотами, а об элементарной
непроработанности программ, да и три приведенных исключения, особенно НРПР
и РНЕ, выглядят неутешительно.
Демократические программы все до единой предлагают поддерживать
различные формы национальной автономии. А у “центристов”, как правило,
позиции по этому вопросу нет. Впрочем, это вообще было характерно для
организаций, с которыми в тот период (1992-1995 годы) у нас было принято
ассоциировать понятие “центризм”.
Еще более развернутый анализ содержится в соответствующей главе книги
“Россия: социальная ситуация и межнациональные отношения в регионах”;
выводы авторов, в общем, те же[18].
Элементы анализа национальных разделов партийных платформ встречались
и в других книгах[19]. Сотрудники академического Института
социально-политических исследований (ИСПИ РАН) попытались проследить
эволюцию этих платформ[20]. Правда, заявленный авторами книги
многофакторный анализ проведен не был, но документы, причем не только
программы, были проанализированы. Для нас важен вывод авторов: позиции
партий стали гораздо лучше проработаны и практически, и идеологически,
российские партии в целом заметно больше стали уделять внимания теме
российской государственности, защиты этой государственности, защиты
русского народа в России и в новых независимых государствах.
Особое внимание уделяется, разумеется, Либерально-демократической
партии России как крупнейшей национал-патриотической организации страны.
Как правило, история или идеология ЛДПР и отдельно ( ее вождя,
рассматривается в ряду с другими отечественными национал-патриотами, а то и
с зарубежными крайне правыми. Любопытное исключение представляет собой
статья Николая Фирсова, поставившего партию Жириновского в один ряд с
другими крупнейшими партиями России[21].
Одним из наиболее серьезных отечественных исследователей
национал-патриотического движения является Валерий Соловей. В своем докладе
на семинаре в Фонде Карнеги[22] он самокритично заметил, что приоритет в
исследовании русского национализма остается у западных исследователей, в
том числе – выходцев из СССР[23]. Это утверждение, на наш взгляд,
соответствовало действительности в советские и раннеперестроечные времена.
Сейчас, возможно, из-за стремительного накопления материала, российские
авторы этот приоритет вернули. Собственно доклад В. Соловья представлял
собой краткое, но содержательное изложение истории русского национализма и
его взаимоотношений с властями с 80-х годов до конца 1991 года. Автор делал
вывод, что Горбачев, как в период заигрывания с националистами в начале
своего правления, так и потом, лишь использовал их в своей политической
стратегии. После крушения СССР потенциал русского национализма лишь вырос,
так как, во-первых, образовавшийся идейный вакуум не могут заполнить
либерально-демократические идеи, во-вторых, принципиальное
государственничество русского национализма привлекательно при “нарастающем
хаосе”, в-третьих, русский национализм подпитывается антирусскими
настроениями на периферии Федерации. В такой ситуации Ельцин тоже готов
использовать потенциал национализма в своих интересах, не используя его как
“образ врага”, а частично солидаризуясь с ним.
Конечно, вариант “образа врага” тоже не отпадает, так как основные
силы антиельцинской оппозиции гораздо прочнее связаны с идеями
национализма, чем правящий слой.
Существуют и другие обзоры новейшей истории российского национализма.
В последнее время они, как правило, лишь повторяют факты и общие
интерпретации, публиковавшиеся ранее (в том числе В. Прибыловским), хотя
при этом содержат новые ошибки. Показательный пример: И.Н. Барыгин в своем
обзоре идеологического становления национал-патриотов[24] утверждает, что
Владимир Жириновский был членом еврейского общества “Шолом” с 1973 по 1989
год, что заведомо невозможно, так сам “Шолом” появился только в годы
перестройки. В данном случае ошибка, видимо, происходит от незнакомства
автора с обстоятельствами еврейской общественной жизни в СССР, что хорошо
коррелирует с его утверждением, что многие требования национал-патриотов
“во многом справедливы”, а проблема лишь в “экстремизме в методах
реализации”.
Предысторией современного национал-патриотического движения занимаются
Александр Даниэль и Николай Митрохин. Сфера их интересов – “предтечи”
нынешних национал-патриотов в послевоенном СССР[25].
Национализм всегда направлен против какого-то конкретного “врага
нации”, быть может, не одного. Очевидно, что одним из таких “врагов нации”
для русского национализма являются евреи (“сионисты”, “сионо-масоны” и
т.д.), хотя антисемитизм не является абсолютно обязательным признаком
русского националиста, даже радикального (хорошим примером является
известный лидер националистов Николай Лысенко[26]). Общим местом стало уже
и обсуждение кавказофобии русских националистов, ставшей в последние годы
даже более актуальной, чем антисемитизм.
Не столь традиционную этнофобию рассматривает Алексей Миллер –
украинофобию[27], причем не только среди политических националистов, но и в
широкой “демократической” печати. Автор справедливо отмечает, что даже если
публикации не носят агрессивного или издевательского характера, очень часто
они все-таки выдержаны в пренебрежительной тональности “сверху вниз”,
причем даже в либеральных газетах. Иногда, правда, А. Миллер увлекается и
выдает за предвзятость обычную критику, уступающую по остроте критике
российских властей в том же издании, но в целом его обзор объективен. Автор
отмечает, что в российской прессе всех направлений все же нет устойчивого
негативного “этнического стереотипа украинцев”, в то время как на Украине
такой негативный образ русских уже сложился.
Обсуждая динамику национализма, исследователи, как правило, приходили
к сходным выводам. Основная причина роста национализма в том, что
разрушение социальных, идеологических и правовых регуляторов, сложившихся в
советскую эпоху, выводит на первый план неразрушаемый регулятор –
этнический[28]. Социологи указывают также и на особую значимость такого
конфликтогенного фактора, как миграции.
Так появляются новые “враги”. Если “лица кавказской национальности”
давно уже заняли первое место в неформальном рейтинге национальной
ксенофобии, то африканцы, а тем более вьетнамцы, курды или афганцы,
численность которых в российских городах заметно увеличилась только в
последние годы, пока являются персонажами не массового сознания, а только
радикально-националистической прессы. Но есть основания опасаться, что уже
скоро ситуация изменится к худшему.
Не раз и не два говорилось уже о том, что в основе межнациональной
напряженности в России лежит “русский вопрос” – положение и самосознание
русского большинства российских граждан. Ему было посвящено специальное
исследование Фонда “Общественное мнение” в феврале 1995 года[29]. Социологи
выделили среди респондентов русских, что позволило продемонстрировать
некоторые их отличия от граждан России в целом. Статистически значимых
отличий, надо сказать, набралось немного (что и неудивительно, если учесть
удельный вес русского населения), но на них стоит остановиться.
Респондентам предлагалось выбрать между “советскими”, “русскими” и
“западными” ценностями (без уточнения, что это такое), допускались также
любые сочетания. Выявилось общее доминирование “русских” ценностей: 46%
“чистых”, 7% в сочетании с “западными”, 11% в сочетании с “советскими” и 3%
в сочетании с теми и с другими.
Интересна самохарактеристика русских людей. На первом месте стоят
“готовность переносить трудности, лишения” (65%) и “готовность к защите
Отечества любой ценой” (52%), а вот принципиально важные для идеологии
русского национализма характеристики сильно отстают: “готовность
пожертвовать личными интересами ради государства” – 23%, “стремление к
поиску правды, высшего смысла” – 21%, “особое историческое предназначение,
историческая миссия” – 13%.
На тему о том, как определять “русскость”, нет единства ни в обществе
в целом, ни среди националистически ориентированных идеологов. Результаты
опроса дают весьма неоднозначную картину. В опросе предлагались варианты
критериев “русскости” (в скобках даны проценты только по русским
респондентам). Итак, русский:
– “имеет русскую внешность” – 22 (23),
– “участвует в патриотических движениях или сочувствует им” – 27 (28),
– “имеет обоих русских родителей” – 24 (25),
– “имеет русский характер” – 50 (53),
– “придерживается православной веры” – 43 (46),
– “имеет одного русского родителя” – 51 (52),
– “живет в России” – 32 (33),
– “имеет в паспорте запись – русский” – 51 (52),
– “имеет российское гражданство” – 56 (57),
– “говорит на русском языке” – 80 (81),
– “считает себя русским” – 79 (82),
– “любит русскую культуру, обычаи, традиции” – 84 (87).
С одной стороны, данные утешительные: подавляющее большинство граждан
все же пользуется цивилизованными критериями, но примерно половина
пользуется также и критериями сомнительными, типа конфессиональной
принадлежности.
Авторы статьи, комментируя результаты опроса, обращают внимание также
на различные корреляции – с социальным статусом, партийной принадлежностью
и т.д. В большинстве случаев они вполне ожидаемые, но бывают и яркие
исключения. Например, российские безработные оказались одновременно
большими сторонниками “западных” ценностей и большими этнонационалистами.
По поводу своего положения в обществе относительно других этносов
русские респонденты умеренно оптимистичны: 29% считают, что русские живут
хуже всех других, а 48% – что так же. Правда, следует учитывать, что речь
здесь идет именно обо “всех других”; будь авторами опроса предложено более
конкретное сравнение, например, с евреями или чеченцами, результаты могли
бы оказаться совершенно другими.
Но если примитивный этнонационализм не столь свойствен русским, то
этническое понимание государственности распространено гораздо более широко.
С тем, “что надо стремиться к созданию государства, в котором русские
официально признаются главной нацией”, “безусловно согласны” 23% русских и
24% “скорее согласны” – против 21% “скорее не согласных” и 13% “безусловно
не согласных”. При этом 34% считают, что Россия “должна стремиться к
присоединению соседних территорий бывших союзных республик, населенных
преимущественно русскими”, 44% считают, что “не должна”, а 21% затруднился
ответить.
Для нас здесь важно отметить, что почти половина русского населения
России готова признать этнократический принцип устройства государства, хотя
процент явных этнонационалистов среди русских гораздо ниже. Важно и то, что
внешний национализм заметно слабее; вероятно, из-за опасений спровоцировать
войну (силовые методы считают в данном случае допустимыми лишь 8% русских,
и даже среди сторонников Жириновского этот процент не поднимается выше
21%), а возможно, и из-за недостаточной идентификации себя с “русскоязычным
населением” новых независимых государств.
Публицистический тезис о неуклонном росте межэтнических конфликтов в
России и этноцентричности самосознания российских граждан не подтверждается
конкретными социологическими исследованиями. Реальная динамика всегда
оказывается сложнее, а главное – очень сильно варьируется по регионам. Это
хорошо показало специальное исследование “Этнополитическая ситуация в
регионах Российской Федерации”[30].
В частности, было отмечено, что процент “безусловно” готовых “принять
участие в конфликте на стороне своей национальной группы” сократился в
Москве с 16 до 7% с 1992 по 1994 год, хотя такое снижение можно считать
скорее исключением, чем правилом для регионов. Кстати, сходным образом – с
12 до 8%, и географически гораздо равномернее – снизился процент граждан,
готовых принять участие в политических беспорядках. Более того, не вырос в
среднем и процент положительных ответов на вопрос “Есть ли национальность,
к которой Вы испытываете неприязнь?”, а в Москве он сократился с 39 до 27%.
Резюмируя данные нескольких опросов, Андрей Здравомыслов
констатирует[31], что эти данные “не подтверждают гипотезу о широком
распространении комплекса неполноценности в массовом сознании россиян ввиду
краха Советского Союза”. Менее половины опрошенных воспринимают само
понятие “национальность” как нечто Богом (или природой) данное или как
нечто этно-историческое, и такой процент вполне нормален. Статистика
показывает, что “апелляция к национальной идееї гораздо более свойственна
интеллектуальной элите”, чем широким массам. Этим легко объясняется и
контраст между более или менее успокаивающими данными опросов и накалом
страстей в партийной и непартийной публицистике.
Процент граждан, дающих крайние ответы, не превышает 17%, лишь 7,7%
утвердительно ответили на вопрос “Есть ли плохие нации?” (правда, среди
мужчин этот процент поднимается до 11%). 73,6% в своем определении
российского гражданства не использовали этнический фактор; от 69% до 79%
положительно относятся к различным западным странам (69% – к Германии). Эти
цифры, заметим, поразительно контрастируют с процентом голосовавших за КПРФ
и национал-патриотические партии и движения. Автор же делает вывод, что
этноцентризм в России развит не больше, чем в европейских странах.
В общем-то, алармистские настроения по поводу роста национализма среди
граждан России вообще и среди русских в частности в последние два года
несколько пошли на убыль. Но здравая констатация, например, невысокого
уровня бытового антисемитизма не отменяет того факта, что на уровне
основных общественных институтов (властей, партий, РПЦ) так и не прозвучало
до сих пор ясного и недвусмысленного осуждения антисемитизма (не считая
эпизодических деклараций, да и то почти всегда – произнесенных за пределами
России и адресованными, соответственно, западному общественному
мнению)[32].
Интересный анализ места русского национализма в российском обществе
дал Эмиль Паин[33]. Говоря о степени устойчивости нового российского
государства, автор, ссылаясь на результаты социологических опросов,
утверждает, что реставрация СССР в любом виде все менее вероятна, так как
граждане постепенно адаптируются к новому государству (а русскому этносу
даже и выгодно иметь государство, в котором он составляет подавляющее
большинство и где его язык и культура безусловно доминируют, а не
оставаться в многонациональной империи со скорой перспективой утратить даже
численное превосходство). Анализ отношений внутри Федерации показывает, что
распад ей уже не грозит; в самом худшем случае могут отделиться небольшие
автономии на границе.
Казалось бы, эти обстоятельства должны способствовать этнической
толерантности у русских. Но хотя она до сих пор выше, чем у Lтитульныхv
этносов большинства новых независимых государств, уменьшаться эта
толерантность начала еще в 70-е годы, когда Lотсталыеv народы стали
догонять русских по социальному статусу. В конце 80-х процесс был лишь
ускорен активностью национал-сепаратистов, ростом миграции и пропагандой
национал-патриотов. Важно отметить, что все эти процессы распространяются
по направлению от столиц к периферии и от младших возрастов ко всем
остальным.
Паин выделяет три типа проявления ксенофобии:
– “абстрактный комплекс обиды”,
– “антизападничество”,
– “этнофобии”, преимущественно в отношении кавказских народов.
К тому или иному типу ксенофобов хоть в какой-то степени относятся
сейчас 75% граждан России, но важно отметить, что собственно этнофобия
занимает здесь далеко не первое место. Так, по опросу февраля 1994 года
среди “врагов” России были названы “мафия” (21%), Запад и его культура
(15%), власти (11%), “мы сами” (8%), инородцы (4%).
Таким образом, в том, что называется русским национализмом, слабо
выражены основные черты собственно национализма: идея этнократического
государства и этнофобия. (Здесь важно подчеркнуть, что автор имеет в виду
массовое сознание, а не идеи политических объединений.) Зато видны реликты
советского менталитета: “образ врага” на Западе и самоценность державности.
“То, что обычно называют “русским национализмом”, на самом деле
представляет собой консервативную реакцию на разложение институциональных
основ советского общества… это своеобразная фобия – “фобия нового””.
У читателя естественно возникает вопрос: а не может ли эта “фобия
нового” по мере адаптации граждан к постсоветскому образу жизни
переродиться в нормальный, полноценный национализм. Точнее, может ли
национал-шовинизм стать массовым явлением? Автор считает, что может, и даже
предлагает три сценария для реализации этого варианта.
Первый сценарий. Обострение конфликтов властей сопредельных новых
независимых государств с русскими ирредентистами, то есть сторонниками
присоединения к России районов с преимущественно русским (русскоязычным)
населением. Такое обострение может вызвать мощную волну активного
сочувствия в России. Правда, пока такая перспектива носит чисто
умозрительный характер.
Второй сценарий. Часть правящего номенклатурного слоя и сейчас
использует в узкополитических целях риторику русского национализма. Если
эта тенденция “номенклатурного национализма” по каким-либо политическим же
причинам резко усилится, пример влаcти может оказаться заразителен для
значительной части граждан. Э.Паин полагает, что власть не дойдет до этого,
так как резкий рост национализма размоет идеологические опоры существующего
режима. Видимо, у власти действительно хватит осторожности ограничивать
Lноменклатурный национализмv в условиях стабильности, но трудно предсказать
ее поведение в условиях кризиса.
Третий сценарий можно условно обозначить как “электоральный прорыв”.
Он возможен в двух вариантах – “национал-популистском” и
“национал-фашистском”, причем, по мнению автора, второй, доктринально
националистический, вариант неперспективен, а первый вполне может быть
успешен, но не кажется опасным. Но если в победу последовательных
националистов в обозримом будущем действительно верится с трудом, то совсем
непонятно, почему Э.Паин считает “национал-популизм”, в частности – его
“номенклатурный” извод, не опасным.
Э.Паин статистическими данными подтверждает очень важное наблюдение:
после выборов 1993 года разница в ксенофобии между коммунистами и
жириновцами резко уменьшилась, более того, ксенофобия распространилась по
всему политическому спектру, “стала почти нормой политической жизни и
перестала быть политически дифференцирующим фактором”, при том, что
радикалов (т.е. больших радикалов, чем Жириновский) поддерживает
по-прежнему 1-2% населения, что гораздо меньше, чем в большинстве стран
СНГ.
Кстати, и цифра 1-2% сторонников радикальных националистов некоторыми
исследователями считается завышенной. Что, разумеется, не означает, что
соответственно уменьшается и угроза, поскольку реальная угроза связана
скорее с перспективой реализации более умеренной националистической
перспективы. Так считает, например, один из ведущих российских социологов
Юрий Левада[34]. Он также указывает на большую неопределенность во взглядах
российских граждан: 70% опрашиваемых соглашались с тезисом “Россия – для
русских” и столько же с тезисом “Россия для всех, кто в ней живет”. В какую
сторону будет нарушено это противоречивое равновесие, зависит, видимо, от
политиков.
С тех пор, как была написана паинская статья, началась и кончилась
Чеченская война, но наблюдения Паина остаются верны. Другое дело, как к
сложившемуся раскладу следует относиться. Превращение ксенофобии в норму
лишает ксенофобские настроения политической взрывной силы: умеренный
национализм сам по себе не годится уже не только для мятежей, но и для
электоральных триумфов. При слабости национал-радикалов это является
фактором стабилизации. Но такая стабилизация плохо сочетается с тенденцией
либерализации общества. Противоречие это пока остается скорее
идеологическим, чем политическим, тем более после окончания войны в Чечне;
можно даже считать его отложенным противоречием. Однако рано или поздно его
придется как-то разрешать.
Статья Паина основана в значительной степени на данных опросов ВЦИОМа.
Те же данные комментирует сотрудник ВЦИОМа Лев Гудков[35]. По наблюдениям
Гудкова, российские граждане в большинстве своем одобряют имперскую
риторику политиков и властей, но не готовы платить за это не только
жизнями, но и экономическими неурядицами. Граждане озабочены социальными
проблемами, а не этнофобией. Даже солидарность с русскими в ближнем
зарубежье оказалась на 9-10 местах из 14 выявленных основных тем. Видимо,
на уровне риторики воспринимают российские граждане и свое активное
антизападничество. (Здесь автор не дает никакого комментария, нам же
представляется достаточной интерпретация Паина.)
Л. Гудков считает, что рост национализма связан с общим спадом
политизации населения, сперва – от искусственно повышенного идеологического
и политического тонуса советских времен к нормальной политизации
перестройки, а затем и к нынешней аполитичности (в 1990-1993 годах процент
граждан, считающих себя определенно политически ангажированными упал с 25%
до 4%; с тех пор политизация как минимум не выросла). Происходит
“политическая демобилизация” населения. Параллельно в последнее десятилетие
нарастает “кризис идентификации с властью”. Рост “этнонационального
негативизма” русских, фиксируемый опросами – лишь побочное следствие этого
процесса “демобилизации”.
Косвенным подтверждением своего тезиса автор считает расползание
этноксенофобии по политическому спектру, что лишает ее политически
мобилизующей функции. Нам представляется интересной гипотеза Л. Гудкова;
несомненно, “политическая демобилизация” и рост национализма как-то
связаны, но причинно-следственная связь автором все-таки не доказана, да и
вряд ли такая простая связь существует.
Идея Э. Паина о “нормализации” ксенофобии подразумевает возможность
если не одобрить ксенофобию, то хотя бы признать те или иные варианты
национализма вполне приемлемыми. Сам Паин, заметим, ничего такого не
утверждал, но мысль о возможности конструктивного диалога между
“демократами” (кавычки в данном случае обозначают лишь большую
неопределенность этого понятия) и националистами существовала всегда; в
новейшее время – еще в ранне-перестроечные годы. Не оценивая никак
оправданность и полезность такого диалога, заметим, однако, что стремление
к нему нередко приводит к ошибкам в восприятии потенциального собеседника –
к приукрашиванию его до степени, терпимой для этого самого диалога. Хороший
пример содержится в книге “Демократия и образы национализма в Российской
Федерации 90-х годов”[36].
В основном эта книга, как и ряд предшествовавших ей работ той же
группы авторов, представляет собой отчет о большом социологическом
исследовании национальных проблем в некоторых регионах России. В ней также
содержится большой обзор литературы по проблеме соотношения национализма и
демократии. Но есть в книге и фрагменты, относящиеся к соотношению
федеральной политики и русского национализма. Автор этих фрагментов,
Леокадия Дробижева, полагает, что в 1993-1995 годах умеренный национализм
(к каковому она относит, в сущности, всех националистов, кроме явных
фашистов) “абсорбирует либеральные идеи”, “демонстрирует гибкость”, что
“интеллектуальный потенциал русской правой несомненно возрос”. Набор
фактов, приводимых в подтверждение этих тезисов, выглядит совершенно
неубедительно (например, идеологическое приближение к “либерализму”
сегодняшних национал-патриотов обосновывается несоциалистическими
высказываниями деятелей, уже как минимум с начала 90-х отказавшихся от
социалистической риторики), складывается впечатление, что все эти выводы
сделаны под впечатлением временной дезориентации национал-патриотов после
событий октября 1993 года.
Л. Дробижева, кроме радикального и центристского, усматривает также и
некий либеральный национализм, приписывая его существующим властям вообще,
а также Борису Ельцину и Егору Гайдару в частности. Но если такая
характеристика Гайдара кажется просто странной оговоркой, то под
“либеральным национализмом” наших властей, которые вряд ли можно однозначно
назвать либеральными, понимается отдающая национализмом современная
политика Кремля. При этом она, с одной стороны, уважительно именуется
“государственным гражданским национализмом”, с другой стороны,
констатируется уклон в этнофобию, в первую очередь, по отношению к
кавказцам. Далее предлагается этот “либеральный национализм” укреплять.
В данном случае мы видим, что исследователи не просто констатируют
“нормализацию” национализма, но и предлагают развивать эту тенденцию,
возможно, не видя возможности не националистического пути для нашего
общества и стремясь лишь вытеснить “плохих” националистов, пестуя
“хороших”.
Возможно и другое отношение. Политолог и депутат I(V) Государственной
Думы Вячеслав Никонов делает даже более сильное утверждение – что
националистически понимаемая “национальная идея” уже стала основой
общенационального консенсуса. Депутат не видит этому реальной альтернативы,
но консенсус такого рода все-таки считает “нежелательным” во избежание
“неприятных последствий”[37].
Исследовали возникновения национал-патриотической оппозиции, ее
становления в 50-70-е годы (кстати, в тесной связи с оппозицией
демократической) А. Даниэль и Н. Митрохин приходят к выводу, что
“национал-экстремисты – такой же естественный и неотъемлемый элемент
политического пейзажа для демократической страны, как и леворадикальные
движения. Проблема не в том, чтобы избавиться от них полностью, а в том,
чтобы создать условия, при которых они будут вести нормальное существование
в маргинальных общественно-политических и культурных нишах”[38].
Экономическая часть программ национал-патриотов обществом (да и ими
самими) воспринимается как нечто сугубо второстепенное. Тем интереснее
единственное специальное исследование этого вопроса[39]. Ирина Прусс
классифицировала национал-патриотов, вплоть до самых умеренных, как
публицист Сергей Кара-Мурза, по двум парам критериев: националисты –
державники и социалисты – капиталисты. Не все четыре получившиеся группы
одинаково ясно очерчены. Если все более или менее ясно с
“национал-социалистами” и “национал-капиталистами” (так как есть, скажем,
объединение “Золотой лев”, прямо использующее такое самоназвание), то
“державные социалисты” и “державные капиталисты” плавно перетекают друг в
друга: среди них нет экономических либералов, нет и ортодоксальных
экономических коммунистов, а только более или менее разнообразные
сторонники государственного регулирования, так называемого “третьего пути”
в экономике, не так уж сильно различающиеся между собой. Сами
национал-патриоты, как правило, стремятся уклониться от дилеммы “социализм
– капитализм”, но удается им это редко. На практике все течения выступают
за делиберализацию и усиление государственного регулирования.
К сходным выводам пришел и один из авторов этой книги в нашем
предыдущем исследовании[40].
Ирина Прусс верно подметила, что вера в государственное регулирование
экономики для национал-патриотов вытекает не из экономических теорий, а из
их общей мифологии “сверхуправляемости”, другим следствием которой являются
конспирологические концепции. С другой стороны, для национал-патриотов
характерен этический подход к экономике, причем понимаемый достаточно узко.
Например, почти все они выступают против финансового капитала как
ростовщического. И. Прусс объясняет это противоречием между изоляционизмом
национал-патриотов и принципиально международным характером финансового
капитала. Необходимо, конечно, добавить, что среди крупных финансистов
особенно высок процент евреев.
И. Прусс пишет: “Практически все разновидности националистической
идеологии в России в плане экономики представляют различные варианты
технократической утопии, … главным действующим лицом в политике и
экономике остается государство”.
Несколько особняком в ряду специалистов по русскому национализму стоит
живущий в США Александр Янов. В его книгах наблюдается редкое сочетание
действительно хорошего знания материала с уверенностью в почти неизбежном
торжестве фашизма в России. Подробно этот тезис доказывается Яновым в его
последней книге, причем суть доказательства видна уже из названия – “После
Ельцина. “Веймарская” Россия”[41].
Автор не настаивает на полной аналогии между современной Россией и
веймарской Германией, но указывает на общее сходство ситуаций для стран,
переходящих от имперского авторитаризма к демократии. Янов указывает, что
ни одна такая страна не совершила переход успешно без мощной внешней
поддержки (Испания, Чили и т.п. не подходят как контрпримеры, так как не
были именно имперскими автократиями). Веймарский сценарий – это череда
кризисов демократии, завершающаяся перерождением власти, а затем и
торжеством радикального национализма.
Сравнивая современную Россию и Германию 20-х годов, автор
подчеркивает, что не следует обольщаться стабилизацией, наступившей после
выборов декабря 1993 года: это всего лишь соответствует завершению полосы
путчей и мятежей 1920-1923 годов в Германии. Последовавшее после “марша на
Берлин” в ноябре 1923 года торжество “партии войны” аналогично процессу
имперской эволюции послеавгустовского режима в России.
Продолжая аналогию, А. Янов утверждает, что, хотя российская
непримиримая оппозиция и проиграла свое наступление в 1992-1993 годах,
время сейчас работает на нее: общество по-прежнему расколото, а
“прозападные симпатии” населения продолжают убывать. “Своими силами
маргинализовать непримиримую оппозицию до следующей эпохи путчей и мятежей
режим, ослабленный метастазами имперского реваншизма в собственном
организме, уже не сможет.” Такой процесс должен увенчаться победой фашистов
либо путем простого перехвата власти у авторитарного режима (точно как в
Германии в 1933 году), либо путем силового утверждения в возникшем хаосе
(возможного, например, вследствие прихода к власти коммунистов, каковая
перспектива стала гораздо менее вероятной со времени написания книги, но
все-таки не может вовсе исключена из рассмотрения).
Альтернатива такому сценарию, по Янову, пока не просматривается, так
как демократы, вместо того, чтобы перетягивать правящую элиту на свою
сторону, ушли в неконструктивную оппозицию и, что, видимо, еще важнее, не
призывают Запад поставить во главу угла поддержку демократии – а не только
капитализма – в России. Этот тезис Янова, правда, очень плохо обоснован,
так как он фактически не рассматривает ни “Демократический выбор России”,
ни “Яблоко”, ни другие заметные современные демократические организации. Но
для нас этот аспект книги Янова не столь важен; важна почти полная
уверенность автора в неизбежности победы фашизма.
Для победы требуется конкретный фюрер. И А. Янов справедливо полагает,
что фюрер не может возникнуть и достичь власти быстро, тем более в нынешнее
относительно стабильное время. Следовательно, искать надо среди нынешних
лидеров национал-патриотов. К таковым автор относит и Геннадия Зюганова,
наиболее перспективного тогда деятеля антиельцинской оппозиции. Доказать
его “коричневую” сущность не столь просто. Возможно, поэтому А. Янов
рассматривает высказывания Г. Зюганова вперемежку с высказываниями
Александра Стерлигова. Но независимо от степени “национал-патриотичности”
лично Зюганова и его партии в целом (на наш взгляд, ни сам Зюганов, ни тем
более вся КПРФ не могут быть названы “коричневыми”, но скорее – умеренными
национал-патриотами), лидера КПРФ автор не прочит в будущие фюреры.
Единственным кандидатом остается Владимир Жириновский. Янов
обстоятельно доказывает, что Жириновский – перспективный кандидат в
фашистские диктаторы как по своей идеологии, так и по политической
технологии. Важной его особенностью Янов считает принципиальное отклонение
от фашистской ортодоксии с целью адаптировать ее для современной России.
Речь идет не о тривиальной замене немцев на русских в качестве кандидатов
на мировое господство, но о сочетании расистского империализма и готовности
к крайне авторитарному правлению с признанием в принципе прав частной
собственности и многопартийной демократии: эти ценности по-прежнему
популярны, хотя бы по названию, среди российского электората,
“патриотические массы… тоже хотят жить, как люди”, то есть как в
“цивилизованных странах”, как бы это ни было антипатриотично.
Книга А. Янова является отчасти также и публицистической. Автор
полемизирует с Кургиняном, Шафаревичем (особенно резко), Дугиным и другими
идеологами национал-патриотов. В качестве потенциального идеолога
фашистского триумфа назван и Лев Гумилев, хотя Янов и не обвиняет его лично
в причастности к фашизму. Кстати, важную роль Л. Гумилеву отводит не один
Янов[42].
С Яновым и его аналогиями не согласен почти никто из отечественных
исследователей, независимо от того, как они сами оценивают реальность
перспективы прихода фашистов к власти; действительно, трудно принять за
истину историческую аналогию. Михаил Гефтер, например, хотя сам не считал
торжество русского фашизма невозможным, отмечал по поводу книг Янова, что
большая разница между 20-ми годами и современностью состоит уже в том, что
с тех пор мир уже пережил реальный фашизм. К тому же, фашизм – течение
скорее революционное, а сейчас мир гораздо консервативнее, чем в 20-х
годах[43]. Аргументы эти верны применительно не только ко всему миру, но и
именно к России.
Можно отметить также ряд малоизученных, но интересных тем, по которым
пока нет значительного количества работ.
Непривычный аспект национал-патриотического движения рассматривает
Ирина Халий[44] – его взаимоотношения с движением экологическим, проследив
различные фазы этих взаимоотношений – от экологически окрашенного
патриотизма середины 80-х к политизации и до, соответственно, обособления
1987-1993 годов. Правда, автор усматривал возможность обратного процесса,
основываясь на факте участия известного эколога Михаила Лемешева в думской
фракции ЛДПР, но этот факт, разумеется, не повлек за собой никаких далеко
идущих политических следствий.
Более интересны отмеченные автором концептуальные моменты близости
национал-патриотической и экологической идеологий: принципиально
консервативная тенденция, отсутствие полноценной социальной программы, идея
ограничения потребностей.
Тема соотношения национального и религиозно-политического экстремизма
тоже явно недостаточно исследована, хотя публицистических статей по этой
важной теме написано уже немало. Можно назвать несколько разноплановых
попыток приступиться к ней[45], но пока действительно обстоятельных работ
назвать мы не можем.
Уже не раз были отмечены националистические настроения среди
современных казаков вообще и в политических казачьих движениях в частности,
но специального исследования этот вопрос пока не дождался. Отчасти он
затрагивался в нескольких работах[46]. Есть и другие малоизученные аспекты
национализма, например, специфический язык его активистов[47].
Тема ксенофобии уже давно признана как чрезвычайно важная для
российского общества. По этой теме, в первую очередь по ксенофобии
национальной, написано так много, что порой кажется, что тема чуть ли не
исчерпана, но мы убеждены, что это далеко не так. Даже тема русского
национализма исследована далеко не полностью, а иллюзия исчерпанности темы
возникает в обществе от большого количества журналистских репортажей и
чисто публицистических статей, которые в большинстве случаев не расширяют
наши представления о предмете ни по части фактов, ни по части
концептуального осмысления.
Другие виды ксенофобии, существующие в российском обществе, в
различных его социальных слоях и группах, и в разных регионах, бесспорно,
исследованы недостаточно. Мы мало и очень неравномерно знакомы пока с
другими национализмами, кроме русского, а тем более с их взаимодействием
в регионах со смешанным населением. “Расползание” националистического
дискурса по политическому спектру, отмеченное рядом авторов, нуждается в
серьезном и подробном изучении. Список малоизученных проблем можно было
продолжать и далее.
В заключение этой главы хотелось бы сделать несколько замечаний по
поводу националистических настроений в регионах России, а также проявлений
национализма в российских средствах массовой информации. Следует заметить,
что в принципе радикальный национализм в России не является хорошим
политическим тоном и его бытование ограничено рамками политического и
культурного гетто. При этом существует список проблем (например, положение
соотечественников, реституция культурных ценностей и другие), в отношении
которых националистическая позиция является разрешенной и приемлемой. Это
касается как федерального Центра, так и страны в целом. В большинстве
субъектов Российской Федерации, включая те, в которых традиционно развита
субкультура радикального национализма (например, Санкт-Петербург или
Новосибирская область), распространение крайних националистических идей
ограничивается маргинальными политическими группировками и их изданиями.
Исключение составляют регионы, в которых в результате губернаторских
выборов к власти пришли политические деятели национал-патриотического
толка. Прежде всего следует назвать Николая Кондратенко в Краснодарском
крае и члена ЛДПР Евгения Михайлова, избранного губернатором Псковской
области.
Естественно, что когда глава администрации субъекта Федерации
придерживается националистических воззрений, то, во-первых, он лично
пропагандирует такого рода взгляды, во-вторых – поощряет, или, во всяком
случае, разрешает их свободное проявление в прессе и т.п. С другой стороны,
по тому факту, что граждане выбирают себе националистов в качестве
руководителей, можно судить о том, что им близки националистические
взгляды. Отчасти это связано со сложной ситуацией в соответствующих
регионах. Оба региона – пограничные. Относительно богатый Краснодарский
край граничит со взрывоопасным (и “этнически чуждым”) Кавказом.
Относительно бедная и неблагополучная Псковская область – с процветающими
по постсоветским меркам (и тоже “этнически чуждыми”) Эстонией и Латвией,
которые, к тому же, претендуют на земли, которые в России принято считать
“исконными” и в которых существуют реальные проблемы с правами этнических
русских. Таким образом, имеются некие “объективные” предпосылки к росту
националистических настроений среди населения, к которым добавляется
неумение федерального Центра препятствовать распространению национализма и
ксенофобии.
Фактам этнической дискриминации в Краснодарском крае посвящен,
например, доклад правозащитного центра “Мемориал”[48]. Администрация
Кондратенко в настоящее время активно борется с “пропиской лиц армянской
национальности”, мотивируя это тем, что в результате наплыва армян,
например, в Сочи нарушился “демографический баланс”[49]. Депутаты высшего
органа краевой представительной власти – Законодательного Собрания – в
своих выступлениях в прессе открыто проповедуют националистические взгляды.
Так, в статье “Что происходит с русскими, или куда ведут нас “демократы”?”
депутат Алексей Иванченко утверждает, что Запад борется не с коммунизмом, а
с русским народом, начало этой борьбы восходит к религиозному расколу, а ее
цель – уничтожить российское государство. Нынешняя власть, по мнению
депутата – это орудие в руках Запада, который уничтожает Россию руками
еврейских советников Ельцина. Он пишет, в частности: “Современное
российское государство подчеркнуто безнационально и даже антинационально.
Демократические вожди избегают употребления слова “русский”. Вся
деятельность нынешнего режима направлена на то, чтобы в России не было
русской нации, было только темное и забитое русскоязычное население”[50].
О том, что русский народ стал гоним даже у себя дома, о вредной
деятельности инородцев, о том, что пора поставить вопрос о восстановлении
субъектности русского народа и отказаться от национально-территориального
принципа государственного устройства, говорил в интервью газете “Кубанские
ведомости”, депутат Законодательного Собрания Юрий Антонов[51].Сам
губернатор Н. Кондратенко позволяет себе высказывания в том же духе, о чем
можно прочесть в разделе этой книги, посвященном деятельности Совета
Федерации.
В Псковской области, где губернаторствует член партии Жириновского Е.
Михайлов, также созданы специальные условия для национал-патриотов. В
газете администрации “Псковская правда” регулярно перепечатываются
выступления таких “столпов” русского национализма, как Игорь Шафаревич и
Владимир Бондаренко. Город Псков регулярно навещают и представители
“имперского национализма” – руководство ЛДПР во главе с В. Жириновским, и
классические националисты – например, члены редакции журнала “Наш
современник”. Сам губернатор называет себя “имперским националистом” и,
оставаясь верным членом ЛДПР, всячески пропагандирует родную партию. Из
конкретных мероприятий, свидетельствующих о ксенофобии региональной
администрации, можно назвать, например, постановление “Об упорядочении
миссионерской деятельности религиозных объединений (организаций) на
территории Псковской области от 11 марта 1997 года. Постановление
практически перекрывает всем миссионерам возможность публичной религиозной
деятельности, так как оно устанавливает, что такая деятельность может
осуществляться только по приглашению зарегистрированных в области
религиозных организаций[52].
Несмотря на приведенные выше примеры, случаи, когда пропагандой
национализма и ксенофобии занимаются региональные власти, остаются
исключениями на общем фоне. Другое дело, что местные власти, так же, как и
федеральные, не препятствуют деятельности радикально-националистических
группировок и не придают проблемам национализма и ксенофобии большого
значения.
Что касается средств массовой информации, то, в самых общих чертах,
дело обстоит следующим образом. В электронных средствах массовой информации
в силу самой их специфики уровень самоцензуры ниже, чем в печатных СМИ. В
новостных программах и наиболее серьезных аналитических передачах (“Итоги”,
“Зеркало”, “Обозреватель”) степень тщательности в подготовке материала не
ниже, чем в серьезных общенациональных газетах и журналах, поэтому никаких
случайных вспышек ксенофобии там не происходит, а намеренных и быть не
может в силу политической ориентации этих программ.
На канале “ТВ-Центр”, в значительной степени ориентирующемся на
политику московского правительства и лично Юрия Лужкова, новостные
программы и аналитическая программа Михаила Леонтьева “На самом деле”
освещают события с точки зрения, очень близкой к точке зрения московского
мэра, который выступает с так называемых государственнических, то есть
местами – с умеренно националистических позиций.
Во многих программах общественно-политического характера часто звучат
высказывания, которые можно трактовать, как националистические. Особенно в
этом отношении выделяется телекомпания “Московия”, возглавляемая
Александром Крутовым, и его программа “Русский домъ”. Но важно отметить,
что только малая часть таких высказываний является намеренными декларациями
националистически настроенных политических или общественных деятелей (да и
то, как правило, в рамках интервью, что подчеркивает отстранение
телеведущего от взглядов говорящего), особенно за пределами “Московии”.
Просто особенность живой речи, тем более в прямом эфире, заключается в том,
что она близка к речи бытовой и в нее просачиваются какие-то бытовые клише,
отражающие широко распространенные ксенофобные стереотипы. Кроме того, как
уже говорилось выше, существуют темы, по которым нет никакого сложившегося
в обществе ненационалистического мнения, точнее – свободной от элементов
националистического речевого поведения манеры выражаться, в частности, тема
принадлежности Крыма, защиты “русскоязычного населения” в странах “ближнего
зарубежья”, отношения со странами Балтии и другие.
Печатные средства массовой информации можно разделить на несколько
категорий: общенациональные и местные, “элитарные” и “массовые”,
политические и неполитические. Значение ксенофобных оборотов и даже целых
материалов в этих категориях весьма различно: в “массовой” газете – это,
как правило, не пропаганда и не выражение позиции, а всего лишь
бессознательно отражение стереотипов массового сознания, в серьезной
политической газете – это всегда позиция, либо разделяемая, либо хотя бы
допускаемая редакцией.
Общенациональные серьезные политические газеты – это ежедневные
“Коммерсантъ-Daily”, “Известия”, “Сегодня”, “Независимая газета”,
потенциально – “Русский телеграф” и “Новые известия”, отчасти “Новая газета
– Понедельник”, еженедельники “Общая газета” и “Московские новости”,
“Итоги”, “Коммерсантъ”, “Новое время”, отчасти “Огонек”. Сюда же, видимо,
следует отнести официозные “Российскую газету” и “Российские вести”. На
программном уровне ни в одном из этих изданий не допускается национальной
ксенофобии, хотя почти везде допускается ксенофобия религиозная. Очевидно,
дело в том, что эта разновидность ксенофобии мало беспокоит общество, в
обществе не сформировался в области межконфессиональных отношений даже
такой уровень нетерпимости к дискриминации и агрессивности, как в области
отношений межнациональных.
“Московские новости”, “Независимая газета”, “Общая газета” и
“Известия” уделяют много внимания проблемам национализма, как в узком
смысле “русского фашизма”, так и в широком. Например, пристально следил за
угрозой правого экстремизма в России Алексей Челноков (“Известия”); давно и
профессионально занимается проблемой национальной дискриминации беженцев
журналист “Общей газеты” Анна Политковская. С другой стороны, “Независимая
газета” не раз печатала (особенно в приложении “НГ-сценарии”) статьи
националистически настроенных авторов, в том числе весьма радикальных, как
Александр Севастьянов.
Региональная официозная пресса так же разнообразна по своей политике,
как и региональные администрации. У трех явно националистически настроенных
глав администраций (Кондратенко, Руцкой, Михайлов) это хорошо видно по
прессе. В большинстве регионов тема межнациональных отношений фактически не
освещается, официоз ограничивается поверхностными материалами о “дружбе
народов”. Бытовой национализм не является предметом последовательной
пропаганды, но практически неизменно всплывает в криминальной хронике, при
упоминании о проблеме “русскоязычного населения” и т.п. Примерно такая же
ситуация сложилась в массовых политических газетах, к которым можно отнести
“Аргументы и факты”, “Комсомольскую правду”, “Московский комсомолец”,
“Совершенно секретно”, журналах “Лица”, “Люди”, “Профиль”.
[1] Ерунов И.А., Соловей В.Д. Русское дело сегодня. Кн. I. “Память”.
М., 1991; Дейч М., Журавлев Л. “Память” как она есть. М., 1991;
Национальная правая прежде и теперь. Историко-социологические очерки. В 3
вып. СПб., 1992; Дуэль И., Злобин А., Путко А. “Апрель” против “Памяти”. В
3 вып.. М., 1993.
[2] Прибыловский В. “Память”. Документы и тексты. М., 1991; Словарь
новых политических партий и организаций. М., 1991 (статьи, посвященные
национал-патриотическим организациям). Прибыловским опубликованы также
первые газетные статьи о “Памяти”: В.П. Москва, год 1986-й от Р.Х., 69-й
год советской власти – Русская мысль, 21.11.1986; В.П. Что такое общество
“Память” – Русская мысль, 31.07.1987
[3] Прибыловский В. Словарь новых политических партий и организаций
России. М., 1992; то же. М., 1993; Верховский А. Владимир Жириновский и
ЛДПР. М, 1994; Прибыловский В. Русские национал-патриотические
(этнократические) и право-радикальные организации. М., 1994; его же. Вожди.
М., 1995; Мемуары русских националистов. Сост. Н. Митрохин. М., 1995; Хопак
Д. Неизвестный Жириновский. М., 1995; Русские националистические и
право-радикальные организации (1989-1995). Документы и тексты. Сост. В.
Прибыловский. М., 1995; Русское национальное единство. Сост. В. Лихачев, В.
Прибыловский. М., 1997; Верховский А., Прибыловский В.
Национал-патриотические организации. Краткие справки. Документы и тексты.
М., 1997.
[4] Иваненко С., Прибыловский В., Савельев В. Партии, движения,
союзы России с религиозными приоритетами. Документы и тексты. М.,
1993; Василевский А., Прибыловский В. Кто есть кто в российской
политике (300 биографий). М, 1994; Мухин А., Прибыловский В. Казачье
движение в России и странах ближнего зарубежья (1988-1994). В 2 т. М,
1994; Прибыловский В. Политическая карта России. Между парламентскими
и президентскими выборами. 55 партий. М., 1996; его же. Российские
политики от А до Я (471 биография). В 2 т. М., 1996.
[5] Верховский А., Папп А., Прибыловский В. Политический экстремизм в
России. М, 1996.
[6] Верховский А., Прибыловский В. Национал-патриотические организации
в России. История, идеология, экстремистские тенденции. М., 1996.
[7] Дилигенский Г. Старый и новый облик фашизма//Нужен ли Гитлер
России? М., 1996. С.159-165.
[8] Юшенков С. Армия и фашизм//Нужен ли Гитлер России? М., 1996.
С.37-42.
[9] Галкин А.. Российский фашизм. – Социологический журнал, 1994, • 2.
С.17-27.
[10] Холодковский К. Социальные и социально-психологические
предпосылки фашизма//Нужен ли Гитлер России? М., 1996. С.110-115.
[11] Прибыловский В. Тоталитаризм, коммунисты, национал-патриоты,
фашисты. Термины и реальности//Нужен ли Гитлер России? М., 1996. С.13-20.
[12] Марков С. Альтернативы фашизму//Нужен ли Гитлер России? М., 1996.
С.122-131.
[13] Дилигенский Г. Указ. соч.
[14] Верховский А., Папп А., Прибыловский В. Указ соч.
[15] Например: Соловей В.Д. Реальна ли угроза “русского фашизма” в
новой России?//Взаимодействие политических и национально-этнических
конфликтов. Материалы международного симпозиума 18-20 апреля 1994 г. Ч. 1.,
М., 1994; его же. Фашизм в России: концептуальные подходы//Демократия и
фашизм. М., 1995. С. 45-54; его же. Россия не обречена на фашизм, но уже и
не застрахована от него. – Независимая газета, 29.03.1995.
[16] Бабинцев В.А., Бердников А.Ф. Национальный вопрос в программах и
документах политических партий и общественных движений современной России.
Сборник документов. М, 1994.
[17] Губогло М.Н. Три линии национальной политики в
посткоммунистической России. – Этнографическое обозрение, 1995, • 5. С.
110-124, • 6. С.137-144.
[18] Иванов В.Н., Ладодо И.В., Семигин Г.Ю. Россия: социальная
ситуация и межнациональные отношения в регионах. М., 1996. С.211-235.
[19] Например: Кто есть что. Политическая Москва 1994. Ч. 1-2. Сост.
В.Г. Гельбрас. М., 1994.
[20] Барсамов В.А., Михалюк В.И. Эволюция программных установок
общероссийских партий и предвыборных платформ избирательных блоков по
вопросам национальной политики и межэтнических отношений (1989-1995). М.,
1995.
[21] Фирсов Н.Н. Современные политические партии и архетипы
коллективного бессознательного//Современная политическая мифология.
Содержание и механизмы функционирования. Сост. А.П. Логунов, Т.В.
Евгеньева. М., 1996. С.63-77.
[22] Соловей В.Д. Русский национализм и власть в эпоху
Горбачева//Межнациональные отношения в России и СНГ. Семинар Московского
центра Карнеги. Вып. 1. Доклады 1993-1994 гг.
[23] Особенно следует отметить: John Dunlop. The Rise of Russia and
the Fall of the Soviet Empire. Princeton, NJ, 1993; Лакер У. Черная сотня.
Происхождение русского фашизма. М., 1994; Александр Янов. Русская идея и
2000 год. Нью-Йорк, 1988; стоит упомянуть также: Резник С. Красное и
коричневое. Книга о советском нацизме. Вашингтон, 1991.
[24] Барыгин И.Н. Основные тенденции эволюции современных крайне
правых//Политико-правовое устройство реформируемой России. Вып. 3. СПб.,
1995.
[25] См. например: Даниэль А., Митрохин Н. Диссидентские корни “новых
крайне правых” в России//Нужен ли Гитлер России? М., 1996. С.20-29.
[26] Верховский А., Папп А., Прибыловский В. Указ. соч. С.57-58.
[27] Миллер А.М. Образ Украины и украинцев в русской прессе после
распада СССР. – Политические исследования, 1996, • 2. С.130-135.
[28] Коллектив авторов; координаторы – А.В. Дмитриев, Е.И. Степанов,
А.И. Чумиков. Российский социум в 1994 году: конфликтологическая
экспертиза. – Социологические исследования, 1995, (2. С.3-11.
[29] Клямкин И.М., Лапкин В.В. Русский вопрос в России. – Политические
исследования, 1995, •5. С.78-96; там же. 1996, •1. С.78-90.
[30] Иванов В.Н., Котов А.П., Ладодо И.В., Назаров М.М.
Этнополитическая ситуация в регионах Российской Федерации. –
Социологические исследования, 1995, (6. С.51-59.
[31] Здравомыслов А.Г. Этнополитические процессы и динамика
национального самосознания россиян. -Социологические исследования, 1996,
(12. С. 23-32.
[32] Членов М. Антисемитизм в политике России//Нужен ли Гитлер России?
М., 1996. С.145-153.
[33] Паин Э.А. Становление государственной независимости и
национальной консолидации России: проблемы, тенденции, альтернативы. – Мир
России, 1995, •1. С. 58-90.
[34] Левада Ю. Существуют ли сегодня массовые корни фашизма?//Нужен ли
Гитлер России? М., 1996. С.105-110.
[35] Гудков Л.Д. Русский национализм как сопутствующий феномен
политической демобилизации//Взаимодействие политических и
национально-этнических конфликтов. Материалы международного симпозиума
18-20 апреля 1994 г. Ч. 1., М., 1994.
[36] Дробижева Л.М., Аклаев А.Р., Коротеева В.В., Солдатова Г.У.
Демократия и образы национализма в Российской Федерации 90-х годов. М.,
1996.
[37] Никонов В.А. Станет ли национальная идея основой политического
консенсуса//Взаимодействие политических и национально-этнических
конфликтов… Ч. 1., М., 1994.
[38] Даниэль А., Митрохин Н. Указ. соч.
[39] Прусс И. Рывок в будущее или движение по кругу? (Экономические
взгляды современных русских националистов). – Политические исследования,
1997, • 3. С.53-64.
[40] Верховский А., Прибыловский В. Указ. соч. С.28-104.
[41] Янов А. После Ельцина. “Веймарская” Россия. М, 1995.
[42] См. например: Раскин Д. Об одной исторической теории,
унаследованной русским фашизмом//Нужен ли Гитлер России? М., 1996. С.
157-158.
[43] Гефтер М. Эхо Холокоста и русский еврейский вопрос. М., 1995.
С.210-213.
[44] Халий И.А. Экологическое и национал-патриотическое движения в
России: союзники или противники. – Социологические исследования, 1995, ( 8.
С.26-36.
[45] Например: Мчедлов М.П. Этноконфессиональная ситуация в России:
реалии и противоречия//Взаимодействие политических и национально-этнических
конфликтов… Ч. 1., М., 1994; Верховский А., Папп А., Прибыловский В.
Указ. соч. С. 46-48; Илюшенко В. Две модели христианства и русский
фашизм//Нужен ли Гитлер России? М., 1996. С.195-200; Полосин В.
Национал-патриоты и Русская Православная Церковь: Всемирный Русский Собор.
– Диа-Логос, 1997. С.114-122; и др.
[46] Например: Мухин А., Прибыловский В. Указ. соч.; Таболина Т.Б.
Возрождение казачества, 1989-1994. Истоки, хроника, перспективы. Т. 1. М.,
1994; Мухин А.А. Современное казачество на Северном
Кавказе//Межнациональные отношения в России и СНГ. Семинар Московского
центра Карнеги. Вып. 2. Доклады 1993-1994 гг. С.31-60; Крицкий Е.
Казачество и межэтнические отношения. – Социологические исследования, 1995,
• 6. С. 60-67; Осипов А.Г., Черепова О.И. Нарушение прав вынужденных
мигрантов и этническая дискриминация в Краснодарском крае. Положение
месхетинских турок. М., 1996. С.80-94.
[47] Михайлов В.А. Нац”изм” в зеркале “нацияза”. – Политические
исследования, 1995, • 4. С.77-85. Тема в статье Валерия Михайлова
рассматривается на примере молдавского национализма.
[48] Нарушение прав вынужденных мигрантов и этническая дискриминация в
Краснодарском крае. Положение месхетинских турок. Правозащитный центр
“Мемориал”. Москва, 1996.
[49] См., например: Постановление главы администрации Краснодарского
края “О фактах грубого нарушения законов Российской Федерации и нормативных
актов Краснодарского края, регулирующих регистрацию граждан, порядок
землепользования и строительства в гор.Сочи”. – Кубанские новости, 16
апреля 1997.
[50] Кубанские новости, 20 мая 1997.
[51]
Кубанские новости, 15 мая 1997. [52] См.: Псковская правда, 21-22 марта 1997.