ЗАКОНОДАТЕЛЬНАЯ ДИСКРИМИНАЦИЯ

     
Закон о свободе совести, принятый Верховным Советом РСФСР в 1990 году
на волне демократизации, стал вызывать серьезные претензии в консервативно
настроенной части общества, как только выяснилось, что он никак не
ограничивает распространение вРоссии “новых религий”. Серьезный пересмотр
Закона планировался еще в 1993 году, но тогда этот пересмотр попал в
символический список противоречий между парламентом и президентом, и
рассмотрение проблемы по существу надолго оказалосьневозможным.

         Но это только на федеральном уровне. Местные власти подвергались
давлению со стороны РПЦ и других “традиционных конфессий” не меньше, чем
федеральные, а терпимости к религиозным новшествам вообще и “западной
духовнойэкспансии” в частности на местах было еще меньше, чем в федеральном
центре.

         Первым из региональных, 24 ноября 1994 года, был подписан закон “О
миссионерской (религиозной) деятельности на территории Тульской области”.
Он предусматривал платную регистрацию для иностранных миссионеров,
предоставление ими справки орегистрации на родине (где такой регистрации,
кстати, может и не быть). Программу деятельности иностранный миссионер
должен был согласовывать с властями. Но даже при таких предосторожностях в
Закон добавлено дополнительное ограничение:несовершеннолетние для того,
чтобы всего лишь послушать проповедь, должны предъявить письменное согласие
родителей.

         Обязательная и платная аккредитация при местном правительстве сроком
только на год, причем уже не только для иностранных, но и для отечественных
религиозных объединений, была введена в мае 1996 года и в Удмуртии.

         Тверская областная дума 21 февраля 1995 года и Калининградская 11
января 1996 года вообще запретили регистрацию религиозных объединений,
входящих в “зарубежные религиозные организации”, хотя никакого определения
этому понятию дано небыло. Тем самым в этих областях вне закона были
поставлен целый ряд конфессий, начиная с католиков.

         Местные власти Хабаровского края и Ярославской области постановили
сами решать, может ли “объединение, вероучение которого не было ранее
известно в крае”, зарегистрироваться. Хабаровские власти, кроме того, сочли
нужным ограничитьдеятельность объединений “находящихся в каноническом или
ином подчинении у зарубежных религиозных организаций”.

         В Калмыкии ряд привилегий, включая право собственности на землю,
предоставлено с октября 1995 года “традиционным в Республике Калмыкия”
конфессиям, но они при этом даже не перечислены. В республиканском варианте
российского паспортавведена графа “вероисповедание”, заполнение которой
оставлено при этом добровольным.

         В Туве с 16 марта 1995 года традиционными считаются православие,
буддизм и шаманизм, а религиозные объединения, “которые выступают против
национальных традиций и морали общества”, прямо запрещены, разумеется, без
всякого уточнениякритериев.

         Всего на начало 1997 года было принято около двадцати местных законов,
ограничивающих свободу совести. Все это законодательство в принципе
противоречит Конституции, так как регулирует вопросы, отнесенные к
компетенции Российской Федерации.

         В I Думе набралось 90 необходимых по закону депутатов для обращения в
Конституционный Суд с запросом по этой проблеме (на примере законов
Тульской и Тюменской областей). Но позже два депутата отозвали свои
подписи, и квота в 90 человек быланарушена. Во II Думе такого количества
защитников свободы совести уже не набралось.

         Нельзя, однако, сказать, что федеральные власти ничего по этому поводу
не предпринимают. Прокуратура успешно опротестовала местные законодательные
акты в Тюменской области, в Удмуртии. Были заявлены протесты по Тульской,
Калининградской, Тверскойобластям. Впрочем, не везде прокуратура оказывает
хоть какое-то сопротивление явно антиконституционному законодательству[1].

         Принятие в сентябре 1997 года нового федерального закона отменило всю
эту местную самодеятельность, но вряд ли остановило ее вообще. Ведь
принятые в регионах законы лишь в теории отменяются автоматически с
принятием федерального закона. К томуже, в ряде регионов запретительная
сторона религиозного законодательства гораздо более отчетливо выражена, чем
в федеральном законе, и местные власти в ряде случаев, скорее всего,
захотят и впредь проводить жесткую политику. Например, в Дагестане,где еще
в начале 1997 года Законодательное собрание проголосовало за законопроект,
официально признающий в Дагестане “лишь ислам и православие”[2].

     
Процесс принятия нового “Закона о свободе совести и о религиозных
объединениях” вызвал в середине 1997 года настолько бурное и многостороннее
обсуждение в обществе, что одно описание этого обсуждения могло бы
составить целую книгу.Самое главное, что показало это обсуждение, – это не
жесткость позиции РПЦ в вопросе ограничения деятельности большинства других
конфессий (легко прогнозируемая), не политизация и неумеренная глобализация
вопроса национал-патриотами (прогнозируемая еще легче), а отсутствие в так
называемом демократическом лагере единства по элементарному, вроде бы,
вопросу о гарантиях свободы совести. Массовая ксенофобия в отношении “новых
религий” не была отрефлектирована даже профессиональными
политиками-демократами, и дискриминационный законопроект был почти
единогласно проголосован в Федеральном Собрании несколько раз. При
последнем голосовании в Думе 19 сентября 1997 года за окончательный проект
Закона проголосовали 357 депутатов, 6 – против (из них 5 – из фракции
“Яблоко”), 4 – воздержались; из всех фракций только “Яблоко” осудило
окончательный вариант Закона. Совет Федерации проголосовал Закон уже
единогласно, а 1 октября Закон подписал Президент.

     
Закон был принят вопреки открытому сопротивлению почти всех крупнейших
конфессий страны, кроме РПЦ, что само по себе является серьезнейшим шагом
государства к разжиганию межконфессиональной розни. Президент, наложив вето
на успешно прошедший Федеральное Собрание законопроект, приложил усилия к
примирению, но практическая реализация благих намерений чиновниками
Администрации Президента лишь дискредитировала главу государства. Попросту
говоря, лидеров неправославных конфессий обманули.

         3
сентября 1997 года представители 12 крупных конфессий подписали небольшое
заявление, в котором поддерживали президентские поправки к Закону, которых они
еще не видели (так как глава крупнейшего старообрядческого согласия,
белокриницкого, митрополит Алимпий

(Гусев)
отказался в этом участвовать, его заменили на представителя
старообрядцев-беспоповцев поморского согласия). Поправки были официально
внесены 4 сентября, и изучив их реальное, а не обещанное содержание, 12
сентября четверо “подписантов” – лидеры и представители католиков,
пятидесятников, баптистов и адвентистов дезавуировали свои подписи.

         Претензии к законопроекту в период его обсуждения высказывались самые
различные. Необходимо отметить, что представители конфессий при этом, как
правило, выступали не за общую либерализацию проекта, а за улучшения,
касающиеся именно их конфессии. Католики, например, более всего настаивали
на включении католицизма в список “традиционных конфессий”.

         Неюридическая критика законопроекта велась с разных позиций. Мы
отметим, пожалуй, только одно, особенно для нас существенное, мнение. В
пресловутый список “традиционных конфессий”, кроме православия, попали
только конфессии, распространенные почти исключительно среди национальных
меньшинств России, но не среди русских. Тем самым Закон, хотя и в косвенной
форме, закрепляет претензию РПЦ на религиозную монополию среди русского
населения, а заодно и сам принцип смешения национального и религиозного[3].

         Сейчас мы можем суммировать наиболее существенные комментарии к Закону
как к дискриминационному акту.

         1. В Преамбуле выделен ряд “традиционных религий”, что само по себе не
является прямой дискриминацией, и имеет аналоги в европейском
законодательстве. Упоминание “христианства”, а не “православия” в перечне
“уважаемых законодателем” религий, в принципе, уравнивает в уважении
крупные христианские конфессии (баптистов, старообрядцев) с новыми мелкими
протестантскими общинами. Но какие “другие” религии должны быть “уважаемы”,
а какие нет, непонятно, что и придает преамбуле некую двусмысленность.

         2. Претензии критиков Закона во многом основаны на том, что в нем
многие важные для граждан моменты не упомянуты. Теоретически это не должно
приводить к дурным последствиям в силу приоритета конституционных
принципов. На практике, однако, все может оказаться по-другому.

         3. Права иностранцев реально ограничены: они пользуются личной
свободой вероисповедания, но в учреждении религиозных групп и организаций
принимать участие не могут, что реально ограничивает конфессии, имеющие
центры в других странах. Ограничение прав иностранцев касается, кстати, не
только специально приехавших проповедников, но и многочисленных беженцев,
постоянно проживающих в России.

         4. “Религиозные группы” крайне дискриминированы по сравнению с
“религиозными организациями”. Группы не могут ни в какой форме заниматься
проповедью за пределами самой группы. Во-первых, это не предусмотрено п.3.
ст.7, во-вторых, не имея юридического лица, они обойдены всей главой “Права
и условия деятельности религиозных организаций”. Не будучи вправе как-либо
миссионерствовать и даже обучать собственные кадры, группы фактически
должны 15 лет жить сами по себе (по п.5 ст.11), что неприемлемо для любого
реального религиозного объединения. (Видимо, группы будут обходить закон
путем учреждения нерелигиозных юридических лиц, но и эта возможность
ограничена п.2 ст.17, п.1 ст.19, п.2 ст.20 – в издании богослужебной
литературы и производстве предметов культового назначения, в
профессиональном религиозном образовании и в международных контактах
соответственно.)

         15-летний “испытательный срок” для получения юридического лица не
имеет никаких аналогов в Европе. Там возможна долгая или сложная процедура
признания претензий религиозной организации на какие-то льготы от
государства, но не столь куцый статус, как у “группы”. Фактически речь идет
о серьезной дискриминации новообразующихся конфессий.

         Заметим, что непредоставление юридического лица религиозному
объединению прямо запрещено обязательным для России Заключительным
документом Совещания ОБСЕ в Вене в 1989 году. А в российской Конституции
говорится о “равенстве объединений”, а не “организаций”. Такое положение
присутствует не во всех Конституциях; таким образом, Закон ориентируется на
менее либеральные в конституционном смысле страны, чем сегодняшняя Россия.

         5. Та же дискриминация, только бессрочная, касается и представительств
зарубежных религиозных организаций (п.2. ст.13), что практически исключает
возможность проповеди в России каких-то конфессий, еще не имеющих в ней
своих последователей.

         6. По смыслу п.5 ст.8 “российскими” смогут называться в ближайшие годы
весьма немногие организации, сохраняющие регистрацию с одним и тем же
названием с 40-х годов.

         7. П.7 ст.8 предписывает государственным органам предоставлять
“религиозным организациям возможность участия в рассмотренииї вопросов,
затрагивающих деятельность религиозных организаций в обществе”. Вряд ли
имеется в виду, что в обеих частях фразы речь идет об одной и той же
организации, следовательно, предполагается привлечение одних религиозных
организаций к обсуждению деятельности других. “Обсуждать” можно, конечно,
что угодно, но само такое смешение государственного и общественного
нежелательно.

         8. Требование предоставлять при регистрации изложение вероучения и
отдельных его особенностей типа отношения к образованию выглядит просто
провокационным. Что будет, к примеру, если религиоведческая экспертиза или
какая-то другая инстанция признает, что евангельский рассказ о
возникновении христианства недостоверен?

         9. Деятельность организации или группы можно запретить, если
усматриваются “нарушение общественной безопасности и общественного порядка,
подрыв безопасности государства”. В этой формулировке все, что не подпадает
прямо под известные статьи УК, открывает широчайшее поле для произвола.

         10. В отличие от принуждения к передаче своего имущества, склонения к
самоубийству и других деяний, и без нового Закона уголовно наказуемых,
“принуждение к разрушению семьи” как повод для санкций по отношению к
религиозному объединению выглядит странно: как же законодатель понимает,
например, христианское монашество?

         11. Возможность совершения обрядов, скажем, на улице неправомерно
ограничена, так как не всякий обряд предполагает большое стечение народа и
по аналогии с законодательством о публичных мероприятиях может быть
аналогичен скорее пикету, чем митингу.

         12. Не найдя, видимо, способа превратить какую-то часть ныне
зарегистрированных религиозных организаций в группы, законодатель резко
ограничил права организаций, зарегистрированных менее 15 лет. Точнее, речь
идет не о регистрации, а о “подтверждении существования на данной
территории”, но что будет признаваться таковым, совершенно неясно.
Ограничения же весьма значительны: почти все существующие в России
конфессии могут быть лишены права профессионального образования,
факультативного обучения основам своей веры детей единоверцев, учреждения
средств массовой информации и вообще издания своей литературы, права на
альтернативную службу, на проведение обрядов в больницах и местах лишения
свободы и т.д.

         Именно этот абзац (в п.3 ст.27) Закона станет, видимо, главным орудием
против неугодных государству конфессий. Видимо, существенным окажется и то,
что при ликвидации религиозной организации ее последователи лишатся
собственности, которая принадлежит этой организации по старому закону.

         13. Существенно, что в ряде конфессий не существует единой
централизованной иерархии. Это верно и для православия (если его
рассматривать в целом, а не только РПЦ), и для ислама. Тем самым Закон дает
огромную привилегию организациям, официально признанным в советское время,
перед теми, которые были тогда не признаны или еще не сложились (а таких
много у мусульман).

         Есть в Законе и просто странные места. Например, п.5 ст.3 запрещает
как принуждать к участию в богослужении, так и принуждать к неучастию. Но
это означает, что, скажем, из православного храма нельзя заставить выйти
некрещеных во время литургии верных. Зато в Законе отсутствуют нормы,
позволяющие контролировать коммерческую деятельность религиозных
объединений, причем включая их финансовые связи с другими юридическими
лицами, и, соответственно, иметь возможность лишать их статуса религиозной
организации за злоупотребление оным в целях извлечения прибыли. Именно по
такой процедуре в ФРГ Федеральный суд по трудовым спорам постановил, что
Сайентологическая церковь является коммерческой организацией, а не
религиозной.

         Закон пропагандировался в первую очередь как средство для борьбы с
“тоталитарными сектами”. Но будет ли он эффективен в этом качестве?
Возможно ли вообще законодательным путем остановить религиозную проповедь,
если, конечно, неприбегать к массовым репрессиям?

         “Белое братство” (ЮСМАЛОС) в России, в отличие от Украины и
Белоруссии, никогда и не было зарегистрировано, что не помешало в свое
время юсмалианам обклеить всю Москву портретами Марины Цвигун (“Марии Дэви
Христос”). Арестлидеров юсмалиан привел к переходу остальных на нелегальное
положение. Выйдя в конце 1996 года из заключения по амнистии, М. Цвигун
(порвав с основателем движения Юрием Кривоноговым) продолжила религиозную
проповедь уже безо всякой регистрации, хотя,конечно, не столь напористо,
как в 1993 году.

         Нет сомнений и в том, что запрещенная еще в апреле 1995 года “АУМ
Синрик°” тоже продолжает существовать; многие молодые люди, чьи родители
добивались запрета “АУМ Синрик°”, домой так и не вернулись.

         Практическое применение нового Закона только начинается, но даже сам
факт его принятия уже спровоцировал произвол местных властей. 6 октября
1997 года Министерство юстиции Хакасии приняло решение “об аннулировании
регистрацииЕвангелическо-Лютеранской Миссии”. Решение, правда, было
отменено уже 10 октября, но директора Миссии о. Павла Заякина предупредили
в министерстве, что попытка может быть повторена[4].

         Уже в ноябре 1997 года Управление юстиции администрации Московской
области постановило “оставить без рассмотрения” заявление о регистрации
общины Христианской пресвитерианской Церкви “Сион” в городе Реутове, так
как община непредставила документа, подтверждающего ее существование “на
данной территории на протяжении не менее 15 лет”[5]. Развитие этого
конфликта и ему подобных, которые еще несомненно будут происходить,
покажет, насколько масштабной будет реальнаядискриминация “нетрадиционных
конфессий” на основании нового Закона.

     
Закон не урегулировал один из наиболее болезненных сейчас вопросов – о
имущественных правах внутри конфессий. Доказуемое вымогательство –
редкость, зато нормой является закрепление всей собственности объединения
за ее руководством, что сильнозатрудняет верующим такую форму религиозного
самоопределения, как групповой переход в другое религиозное объединение.

         С этим же связана другая, тоже никак юридически не урегулированная
проблема – проблема правопреемства по отношению к дореволюционным
религиозным организациям.

         Советское законодательство признавало преемником дореволюционной
Кафолической Всероссийской Православной Поместной Церкви только Московский
патриархат, но теперь это оспаривается представителями Русской Православной
Церкви Зарубежом (РПЦЗ),Российской Православной Свободной Церкви (РПСЦ),
Истинно-православной Церкви (ИПЦ). В частности, это относится и к вопросу
об имуществе. Государство эти претензии пока полностью игнорирует.

         Весной 1994 года имущественные интересы Московской патриархии пытался
лоббировать жириновец Владимир Лисичкин, но его законопроекты даже не
ставились на обсуждение. В июле 1994 года фракция Демократической партии
России (ДПР) внесла законопроект”О признании имущественных прав российских
религиозных организаций”. В проекте как раз и говорилось о признании
правопреемства РПЦ (и только ее) по отношению к дореволюционной Церкви. Но
этот законопроект, поддержанный, кстати, патриархией,фактически предлагал
восстановить юридические статусы всех конфессий такими, какими они были в
Российской империи, не отличавшейся, по современным меркам,
веротерпимостью, так что за проект проголосовали только 14% депутатов[6].

         Руководство РПСЦ во главе с архиепископом Суздальским и Владимирском
Валентином (Русанцовым) жаловалось в Думу[7] на многочисленные отказы в
регистрации общин РПСЦ на местах, мотивированных фактом раскола с
Московской патриархией. Еще сложнее сполучением храмовых зданий. В
Ростове-на-Дону и Воткинске были случаи, когда здания общин РПСЦ силой
отбирались сторонниками РПЦ при участии милиции и судебных властей, то есть
при наличии какого-то судебного или иного властного решения.

         Государство могло бы легко устраниться от решения большей части споров
между православными иерархиями, если бы, например, признало, что
собственниками храма становятся те, на чьи деньги (или на пожертвования
кому именно) он построен илиотреставрирован, то есть как правило – община
этого храма; она бы тогда и решала, какую иерархию признавать своим
священноначалием. Возможны, очевидно, и какие-то другие варианты. Но
государство пока не принимает никакого решения, что на практикеозначает
произвол и следование политическим предпочтениям.

     
[1] Веденеев В. Москва далеко. – Московские новости, 27.10-03.11.1996;
Красиков А. МАРС: религиозная свобода нуждается в защите. –
Церковно-общественный вестник, 27.03.1997; Левинсон Л.
Региональноезаконодательство и религиозная свобода. – Религия и право,
1997, • 1, июнь.

         [2] В Дагестане заживо сожгли двух адвентистов. – Благовест-инфо //
Церковно-общественный вестник. 27.03.1997.

         [3] Протоиерей Иоанн Свиридов: закон готовили неверующие. –
Коммерсантъ, 29.07.1997.

         [4] Свобода совести: победы и поражения. Лютеран оставил в покое. На
время. – Экспресс-Хроника, 18.10.1997.

         [5] Пресвитериане вне закона. – Русская мысль, 20-26.11.97.

         [6] Левинсон Л, Полосин В. Указ. соч.

         [7] Открытое письмо депутатам Государственной Думы Российской
Федерации. Архив Комитета по защите свободы совести.

      [К] [К] [К]