ПРЕДПОСЫЛКИ ПОЛИТИЧЕСКОГО ЭКСТРЕМИЗМА В РОССИИ

     
(Из книги: А.Верховский, А.Папп, В.Прибыловский “Политический
экстремизм в России”.М,1996).

     
1. Социально-политический фон

         2. Уровень ксенофобии и уровень революционности

         3. Формирование группировок

         4. “Экстремизм сверху”

         5. Осенний кризис 1993 года

         6. Бессилие государственных институтов

         7. Экстремизм бюрократических кланов

     
Социально-политический фон

         

         Причины возникновения экстремистских группировок на Западе и в
России существенно различны, как различны сами общества. Единственная
общая черта – мотивированность экстремистских действий тяжелыми
социальными проблемами – довольно сомнительна, так как проблемы эти
малосопоставимы, да и наличие прямой связи между уровнем политического
экстремизма и уровнем жизни не может считаться доказанным.

         Сегодняшнее российское общество – переходное, а всякий переходный
период чреват экстремальными проявлениями, но особенно это актуально в
посттоталитарном обществе: еще свежи воспоминания о том, как
государство решало свои проблемы массовыми репрессиями. Советское
воспитание в значительной степени базировалось на героизации и
идеализации политического насилия, на революционной мифологии выращены
почти все ныне активные возрастные группы.

         Например, старая большевистская идея “экспроприации
экспроприаторов” вновь оживает в ситуации неустойчивости правового
режима собственности, особенно – приватизированной. Эта идея
свойственна не только экстремистам, но тем больше уверенности у
экстремистов в их пропаганде против новых собственников.

         Обыкновенные моральные запреты при этом довольно слабо
ограничивают революционный пыл. Интересно указать причины этого
явления. Конечно, ни в советские, ни в постсоветские времена
имморализм не поощрялся, но так называемая советская мораль отличалась
жесткой нормативностью и явной опорой на репрессивные действия
общественных институтов.

         Соответствующий репрессивный аппарат давно отмер, но не это
главное. Для личной и общественной морали важна некоторая целостность
нравственного мировосприятия, а сейчас, после краха “коммунистической
морали” как системы, с этим возникли немалые затруднения. Нельзя же
утверждать, что ныне господствует мораль христианская. А без цельной
мировоззренческой базы нормативная мораль распадается.

         В основном экстремальная реакция людей на происходящие перемены
не носит политического характера, а сказывается в росте уголовной
преступности. С другой стороны, человек, переступивший определенную
грань по уголовным мотивам, уже совсем легко переступит ее при желании
по мотивам политическим. Имеются примеры совмещения политического
экстремизма и чисто уголовной деятельности.

         Кроме того, количество людей, порвавших с “мирной жизнью”,
отказавшихся от социально-приемлемого поведения, постоянно
увеличивается за счет участников многочисленных “малых войн”. (Основу
этой категории граждан составили ветераны войны в Афганистане.)
Конечно, далеко не все они стали или могут стать бандитами или
политическими экстремистами, но тяготения к экстремальным проявлениям
у них больше, да и определенные навыки уже имеются. Много российских
граждан по тем или иным причинам участвовали в войнах в Карабахе,
Таджикистане, Приднестровье и т.д. Сейчас тысячи молодых россиян
проходят через Чечню.

         А.Козлов в брошюре “Проблемы экстремизма в молодежной среде” дает
следующее определение экстремизма (не обязательно политического):
“Ключевая характеристика экстремизма – агрессивное поведение, наиболее
существенными внешними референтами которого являются, во-первых,
нетерпимость к мнению оппонента, ориентированного на общепринятые в
данном обществе нормы; во-вторых, склонность к принятию крайних
(силовых) вариантов решения проблем; в-третьих, неприятие консенсуса
как ценности и делового инструмента каждодневной деятельности и,
вчетвертых, неприятие прав личности и ее самой как самоценности”1.

         Конечно, сейчас в России плохо с “общепринятыми нормами”,
особенно в социальной сфере, но это свидетельствует не столько о
недостатках данного определения, сколько о том, что на пути к
экстремизации российского общества препятствий меньше, чем в обществах
более стабильных.

         Очень ярко это проявилось в реакции москвичей на столкновение
оппозиционной демонстрации с милицией 1 мая 1993г. Крупнейшие с начала
перестройки беспорядки в столице были спровоцированы радикальными
лидерами демонстрантов из Союза офицеров, “Трудовой Москвы”, Фронта
национального спасения, но была очевидна и вина московский властей,
зачем-то заблокировавших демонстрацию, так что открывался широкий
выбор самостоятельных оценок. И вот результаты:

         По данным Московского отделения ВЦИОМ, 43% москвичей сразу после
1 мая были согласны с тем, что деятельность организаций, проводивших
митинг, следует хотя бы приостановить, и столько же не согласны.
Планировавшуюся в это время оппозиционную демонстрацию 9 мая 15%
предлагали разрешить и не контролировать ее специально, 46% –
разрешить и усиленно контролировать милицией и ОМОНом, а 30% –
запретить вовсе.

         По данным того же опроса, действия московских властей и милиции 1
мая сочли вполне оправданными 31%, неоправданно жестокими – 11%,
слишком мягкими – 12%, неумелыми – 32% москвичей. 48% считали нужным
привлечь к уголовной ответственности организаторов митинга, 9% –
представителей власти, 21% – и тех, и других, 9% – не привлекать
никого3. Конечно, в более оппозиционно настроенном городе проценты
были бы другие, но степень несогласия граждан между собой была бы, в
принципе, та же. Амофность реакции общества и властей на
беспрецедентные беспорядки стала одной из причин худшей трагедии через
пять месяцев.

         Итак, многое в идеологии современных экстремистских группировок
прямо восходит к советской идеологии. Все эти группировки
антибуржуазны, хотя разброс довольно велик: от чисто популистских
высказываний при сохранении прокапиталистической ориентации у
Жириновского, через рецидивы советского социализма у большей части
организаций – до радикальной антибуржуазности анпиловцев или
маргинальных группировок типа партии Лимонова. Во всех глубоко
укоренена десятилетиями пропагандировавшаяся ненависть к Западу вообще
и к США в особенности. Все в той или иной степени наследуют имперские
традиции СССР.

     
Уровень ксенофобии и уровень революционности

         

         Национализм в чистом виде не считался распространенным социальным
явлением в СССР. Но он, несомненно, существовал, и не только гденибудь
в Средней Азии, но и в России. Наиболее известная его разновидность –
антисемитизм, как бытовой, так и государственный. Государственная
политика дискриминации евреев была прекращена еще при Горбачеве, но
бытовой антисемитизм не мог исчезнуть так просто.

         В последние годы зафиксировано множество антисемитских акций:
хулиганских нападений, осквернений кладбищ, рисования свастик на
синагогах и так далее. Однако, нас нет оснований считать, что таких
случаев становится больше, скорее, они становятся шире известны. Как
верно заметил Михаил Членов, президент Федерации еврейских организаций
и общин в России, “нет проблемы евреев… Существует использование
атисемитизма в определенных политических целях некоторыми кругами, в
том числе и фашистствующими. Эти силы, направленные, кстати, далеко не
всегда против евреев, склонны приписывать некоторые их мифические
свойства… своим политическим противникам”.

         “Классическим, незамутненным продуктом государственного
антисемитизма”, по мнению Евгении Альбац является такая фигура, как
Жириновский. То, как влияла национальность отца на его карьеру, да и
на все социальные отношения, предопределило во многом и его
агрессивность – как месть за отношение к нему антисемитов, и его
антисемитизм – как следствие обиды на евреев, “из-за которых” он
страдал. Несомненно, что государственный антисемитизм не в лучшую
сторону повлиял не только на Жириновского. Да и вообще, всякая форма
дискриминации вредна не только для гонимых, но и для гонителей.

         Всегда велика была в России неприязнь к выходцам из южных
республик СССР. В начале 90-х годов, когда никто не мог подумать о
масштабах нынешних антикавказских настроений, по данным
социологических опросов, кавказские народы безусловно лидировали в
списке “наиболее нелюбимых”, не оставляя евреям места даже в первой
тройке. Например, по данным Центра изучения общественного мнения МГУ,
в начале 1992 года 46% москвичей ответили, что у них сложилось
отрицательное отношение к азербайджанцам, 40% – к чеченцам, 34% – к
армянам, по 33% – к грузинам и цыганам, 11% – к татарам, 8% – к
евреям, по 7% – к молдаванам и латышам, 3% – к украинцам. Любопытно,
что отрицательно относлось к чеченцам 43% людей с высшим образованием,
41% – со средним специальным и 37 и 34% – соответственно с полным и
неполным средним образованием.

         Сейчас многочисленные нападения на кавказцев или выходцев из
Средней Азии со стороны бандитов или милиции встречают одобрение
значительного большинства населения. Особенно сильны антикавказские
настроения на юге России, где у кавказских народов традиционно большие
диаспоры. Неоднократно местное казачество угрожало кавказцам
насильственным выселением, а то и приводило угрозы в исполнение,
особенно – после буденновских событий. В ноябре 1995 года в
Краснодарском крае казаки произвели форменный погром турокмесхетинцев.
Впрочем, власти Ставрополья и сами принимали постановления о
депортации лиц без местной прописки, очевидно направленные именно
против кавказцев. После событий в Буденновске в Ростовской области,
Ставропольском и Краснодарском краях началось официальное
сотрудничество местных властей с казачеством, направленное на
притеснение и изгнание кавказцев, в том числе и граждан России. В
некоторых местах милиция выходит на патрулирование вместе с
вооруженными казаками.

         С ксенофобией соединена типично колонизаторская идея
превосходства над “облагодетельствованными” народами СССР, теперь
обернувшаяся ненавистью в ответ на сам факт их отделения и на реальные
антирусские настроения.

         Впрочем, здесь наследие не только советского периода, но и двух
предыдущих веков. В старой России коренятся многие особенности нашего
политического менталитета. Так Уолтер Лакер отмечает необычно высокое
в сравнении с Западом значение идеи заговора и врагов в идеологии
русской правой.

         Вырос ли уровень национальной ксенофобии в обществе в целом за
последние десять лет, точно сказать трудно. Можно только утверждать,
что вырос он не так существенно. Важно другое – проявлять свои
ксенофобские настроения в открытую стали чаще и организованнее.

         Нечто подобное можно сказать и о восприятии власти большинством
народа. Советское общество в брежневские времена относилось к властям
почти единодушно негативно. Поэтому столь успешен был в годы
перестройки антикоммунизм. Трудный и во многом искаженный путь
либерализации, по которому России движется уже почти 10 лет, тоже
разочаровал многих. И как всегда бывает в периоды быстрых перемен,
разочарование это оказалось очень сильным, вызвав к новым реалиям
ненависть, пусть менее дружную, но зато более яркую, чем раньше
вызывали реалии советские. Если к этому чувству добавить приобретенные
за годы перестройки привычку к открытому выражению своих взглядов и
политизированность сознания (не у всех с тех пор прошедшую), получится
достаточное основание для организованной революционности.

         Интересные данные приводит в уже упоминавшемся исследовании
А.Козлов. При опросах молодежи выяснилось, что в качестве причины
социальной агрессивности сами опрашиваемые выделили нехватку дешевых
товаров (61.5%), “превращение города в большую барахолку” (55.2%),
“недоступность дорогих магазинов” (34.7%). Но при этом 48.2% против
21% поддерживают экономическую реформу.

         Довольно популярен оказался революционный путь преобразований: за
него высказалось 8.6%, а среди студентов – 5%. Неожиданно высок
оказался и процент тех, кто выразил хотя бы умозрительную готовность
принять участие в тех или иных насильственных действиях. Имелись в
виду четыре их вида: “отряды самообороны” (от 40.2% у студентов до
58.4% у курсантов), терроризм (от 5.9% у школьников до 20.8% у
курсантов), участие в локальных войнах (от 6.3% у студентов до 30.2% у
курсантов), а также в уличных беспорядках и погромах (от 6.1% у
учащихся ПТУ до 10.4% у курсантов). При сопоставлении этих пожеланий с
политическими симпатиями выяснилось, что среди “террористов” 45.5%
“коммунистов”, 11.5% “патриотов” и 13.7% “демократов”; среди
“погромщиков” безусловно лидировали “патриоты”, но и “демократов”
оказалось 4.9%

         Несмотря на изолированность данных А.Козлова, пренебрегать ими не
следует. Во всяком случае, они указывают на то, что экстремистские
тенденции достаточно заметны, в том числе и у молодых людей,
ориентирующихся на демократов. Впрочем, опрос проводился около двух
лет назад, и с тех пор популярность демократических идей в молодежной
среде снизилась, зато выросла популярность экстремистских группировок.

         За последнее десятилетие российское общество пережило несколько
сильнейших социо-психологических потрясений. У.Лакер перечисляет
основы для развития крайне правой: “чувство национального унижения
вследствие распада Советского Союза”, “тяжелое экономическое
положение”, “бессилие властей перед нарушителями закона и
правопорядка, отсутствие устоявшихся демократических институтов”,
“традиционное психологическое тяготение к сильной руке, старая
веймарская дилемма – как вводить демократию, не имея достаточного
числа демократов, глубокие расхождения среди левых”. Можно заметить
только, что все эти оснований годятся для возникновения групп
экстремистов любых направлений.

     
Формирование группировок

         

         Но идейной готовности мало. Требуется организация. И здесь
российский экстремизм давно уже прошел свой эмбриональный период: в
конце 80-х и начале 90-х годов левые и национал-патриотические
“неформалы” успели выделить из своей среды радикалов, приобрести
организационный опыт и опыт отношений с правоохранительными органами,
попробовать разные формы деятельности, перезнакомиться.

         Когда организациям потребовалось оружие, оно тоже нашлось. Оружие
в значительных количествах ввозится нелегально в Россию через открытые
или плохо охраняемые границы. Отчасти это следствие
неурегулированности проблемы границы как таковой, отчасти – общего
неустройства в государственных учреждениях. Но очень много оружия
просто воруют в армии и в других вооруженных структурах. Пропорции тут
определить сложно, так как точные данные сообщать невыгодно многим
ведомствам.

         Например, за первую половину 1994 года было изъято около пяти
тысяч незарегистрированных стволов, и за то же время было различными
способами утрачено 2957 стволов (из них 828 пропали с армейских
объектов, 490 – с объектов МВД). Так как количество оружия за это
время вряд ли уменьшилось, либо в страну было ввезено не менее двух
тысяч стволов, либо статистика утрат искажена; и то и другое вполне
возможно.

         Война в Чечне продемонстрировала, что можно нелегально создать
целую армию. Ведь тяжелое вооружение войск Дудаева не только было
изъято у уходящих российских войск, но и закуплено дудаевцами
впоследствии. Конечно, не пользуясь экстерриториальностью, вооружаться
труднее. Но ведь для боевых действий на уровне терроризма или даже для
небольших боев, как в октябре 1993 года, достаточно автоматов и
гранатометов, широко распространенных сейчас в России. Вообще же, по
мнению экспертов МВД незарегистрированное стрелковое оружие имеют в
России порядка 200 тысяч человек.

         Для привлечения новых членов организаций важна информация.
Несомненно, что триумфальные успехи Жириновского были бы невозможны
без правильно организованной рекламы в средствах массовой информации.
Конечно, пресса не может не информировать о существовании радикальной
оппозиции. Вопрос, актуальный во всех странах, где существует
политический экстремизм, – методы подачи такой информации. Можно в
информационном сообщении называть экстремистов экстремистами, а можно
употреблять нейтральные термины. Можно просто рассказать о той или
иной акции, а можно увлеченно смаковать подробности. Можно проверять
сведения или хотя бы оговаривать, что они не проверены, а можно без
оговорок воспроизводить речи экстремистских вождей, в которых обычно
содержание правды довольно незначительно и всегда преувеличиваются
собственные силы и успехи.

         К сожалению, российские журналисты ведут себя очень часто не
лучшим образом. А граждане, особенно старшие поколения, приученные
доверять печатному слову, оказываются дезинформированными. Даже
несмотря на то, что доверие к прессе очень сильно уменьшилось,
распространенные в прессе искажения не могут не распространяться и в
обществе в целом.

         А.Новиков вводит в связи с темой политического экстремизма
понятие “стилистического экстремизма”. Сам по себе он является
специфичным для столичной журналистской среды и ничем не плох ни с
этической, ни с эстетической точки зрения, особенно, если ему отведена
определенная ниша в культуре и в политике. Новиков верно отметил, что
он вполне допустим и даже продуктивен на Западе, где есть консенсус о
распределении подобных “ниш”. Но у нас, где такого консенсуса нет и в
помине, “стилистический экстремизм” играет дестабилизирующую и
антиинтеллектуальную роль. На разных интеллектуальных уровнях он
питает такие силы, как, например, партии Жириновского и Лимонова.

         “Стилистический экстремизм” существует, кстати, не только в
прессе. Он ощущается даже в повседневной моде. Такая популярная,
особенно среди молодежи, манера одеваться, как спортивный костюм или
костюм защитной раскраски, ассоциируются соответственно с уголовным и
политическим бандитизмом. А популярная летом 1995 года манера брить
голову налысо прямо напоминает размножившихся именно в последнее время
“скинхэдов”.

     
“Экстремизм сверху”

         

         Ниже мы еще обратимся к постоянно обсуждаемой в обществе теме
бессилия властей перед лицом растущего политического экстремизма и, в
первую очередь, крайнего национализма. Но необходимо отметить, что и
сами власти своей политикой отчасти провоцируют рост
националистических настроений в стране.

         Власть после августа 1991 года оказалась идеологически почти
нейтральна: даже внешне либерализм был очень плохо усвоен правящим
чиновничеством. Но власть нуждается в идеологическом основании.
Начавшийся с тех пор спад демократического движения не располагал к
более глубокому усвоению либеральной идеологии, следовательно, власть
стала усваивать то, что, в отличие от коммунизма, идеологически
перспективно: национализм, этатизм, “имперское государство”.

         Объективно существующая для граждан России проблема
национально-государственной самоидентификации эксплуатируется всеми
политическими силами, в том числе и центральной властью. Конечно,
высшие государственные чиновники за редкими исключениями не позволяют
себе шовинистических высказываний. Но российская политика и
общественное мнение в стране во многом строятся на этнической
идентификации России с русским большинством ее населения.

         Яркий пример – защита “этнических россиян” в ближнем зарубежье.
Сам термин “этнические россияне” представляется вполне бессмысленным,
хотя бы потому, что среди граждан России есть и эстонцы, и латыши, и
казахи. Фактически речь идет о защите так называемого “русскоязычного
населения”, весьма многонационального по своему этническому составу.
Но выделить объект защиты удается только по этническому признаку за
неимением другого, хотя бы столь же инструментального.

         В перманентном кризисе на территории бывшей Югославии Россия
стала фактически противостоять Западу. Не вступая здесь в обсуждение
вопроса о том, кто прав, а кто виноват в югославской гражданской
войне, отметим, что тональность официальной пропаганды, особенно после
бомбардировок НАТО, стала на удивление похожа на тональность речей
национал-патриотической оппозиции. Впрочем, бомбардировки привели к
всплеску антиамериканизма во всех слоях российского общества. Выстрел
из гранатомета 13 сентября 1995г. по американскому посольству,
конечно, крайность, но вряд ли случайно он произошел сразу после
крайне воинственного по тону заседания Государственной Думы.

         Постепенно российская власть на высшем уровне переориентировалась
с конфронтации с НАТО на более или менее конструктивный диалог, но
говорить о спаде антизападных настроений преждевременно. Стоит
отметить распространившийся в кулуарах власти осенью 1995 года
документ, подготовленный в Институте оборонных исследований; авторы
документа всерьез рассматривают перспективы военно-политического
противостояния с НАТО, включающего ввод войск в страны Балтии, союз с
Ираном, отказ от договора СНВ-2 и так далее.

         Война в Чечне, ведущаяся под лозунгом “восстановления
конституционного порядка”, активизировала национализм на всех уровнях
общества. Не обсуждая здесь непростого вопроса о правомерности и
необходимости военного решения проблемы чеченского сепаратизма,
следует отметить, что эта война вызвала небывалую поддержку
правительства со стороны его самых крайних противников, в частности –
А.Невзорова и А.Баркашова.

         Разгул бандитизма и войны в разных странах бывшего СССР и так уже
приучили россиян к вооруженному насилию. Возможность кровопролития на
политической почве стала реальностью после 3-4 октября 1993 года.
Чеченская война с ее многотысячными жертвами, в том числе среди
“своих” (в отличие от нелюбимых чеченцев) солдат, воспринималась
сперва как экстраординарное событие, но привыкли и к ней. Можно
сказать, что привыкание к политическому и иному насилию вышло уже на
уровень, делающий в принципе возможной гражданскую войну.

         К следствиям чеченской войны, видимо, надо отнести и такое
событие, как начало формирования в августе 1995 года двадцати
официальных казачьих частей в составе Вооруженных сил. (Это произошло
одновременно с назначением советником президента по делам казачества
бывшего министра по делам национальностей, активного сторонника похода
в Чечню Николая Егорова.) Такое признание на государственном уровне
организаций с явными признаками незаконных вооруженных формирований,
причем имевших уже немало конфликтов с правоохранительными органами,
представляется весьма опасным.

         Антилиберализм, еще более характерный для экстремистов, чем
национализм, тоже коррелирует с государственной политикой, все более
бюрократизирующейся и авторитарной. Причем и националистическим, и
авторитарным тенденциям способствуют особенности современного
государственного права. Об этом интересно рассуждает Валентина
Лапаева:

         “… Нацеленность на президентсткое кресло побуждает партии и их
лидеров апеллировать не столько к отдельным социальным слоям (что
соответствует природе политических партий), сколько к народу в целом
(ведь президент – это представитель и выразитель интересов всего
народа). Поэтому они вынуждены искать идею, которая могла бы привлечь
все общество. И не находя ее в сфере социального, они неизбежно
вступают на национальную почву, начинают обыгрывать национальную идею
во всех ее проявлениях: от патриотизма до национал-шовинизма. Но эта
территория уже весьма прочно занята силами, конкурировать с которыми
очень трудно…

         Сложность проведения через Думу норм о демократизации внутреннего
устройства партий обусловлена во многом объективными причинами. Помимо
известных факторов, определивших усиление в настоящее время
авторитарных тенденций в политическом руководстве обществом, хотелось
бы назвать еще одну причину, затрудняющую решение этого вопроса. Она
связана со сложившейся на данный момент конструкцией разделения
властей, а именно с соотношением объемов властных полномочий у
законодательной и исполнительной ветвей власти. То обстоятельство, что
реальные рычаги власти находятся у президентских и исполнительных
структур, означает, что партия может получить реальную власть, только
проведя своего лидера в президенты. Поэтому парламент для многих – это
лишь трамплин для президентской гонки. Такой перекос в структуре
властных притязаний политических партий существенным образом
деформирует развитие многопартийности в стране и, в частности,
является причиной наблюдаемых сейчас вождистских ориентаций у самых
разных по своей политической природе партий”.

         Впрочем, на общую атмосферу гораздо сильнее воздействуют не
законодательство и не стратегия правительства, а конкретные акции
высших чиновников, особенно если они становятся широко известны. Здесь
на первом месте можно назвать потакание местных властей широко
распространенным антикавказским настроениям.

         Наиболее значим, пожалуй, пример мэра столицы Юрия Лужкова. Как и
большинство москвичей, он выражает озабоченность наплывом иногородних
бандитов в столицу. Но при этом мэрская трактовка этой проблемы
совпадает с худшими массовыми инстинктами.

         В августе 1993 года мэр Москвы выступил против принятого
Верховным Советом закона “О праве граждан на свободу передвижения,
выбор места пребывания и жительства в пределах Российской Федерации”,
назвав его “законом, торпедирующим Москву”. Правительство Москвы
отказалось исполнять этот закон и не отменило обязательную прописку
даже после того, как свобода выбора места жительства была подтверждена
новой Конституцией, принятой на референдуме 12 декабря 1993г. Зато
была введена процедура платной прописки.

         Во время действия чрезвычайного положения в Москве в октябре 1993
года практиковалась массовая высылка из Москвы граждан, не имевших
прописки, фактически носившая характер этнической чистки от “лиц
кавказской национальности”. В ноябре 1993 года мэр ввел в Москве
“особый порядок пребывания граждан, постоянно проживающих за пределами
России”, который предусматривает их обязательную регистрацию и
взимание с них платы. Хотя в результате этих мер ни так называемая
“кавказская преступность”, ни “кавказское засилье” в мелкой торговле
не были преодолены (и преступники и торговцы успешно откупаются от
милиции), популярность Лужкова в Москве резко возросла. Порядок
обязательной регистрации был распространен также и на российских
иногородних. В декабре 1994 года Лужков направил на рассмотрение в
Государственную Думу законопроект, предусматривающий лишение свободы
сроком до двух лет за проживание в Москве без прописки.

         В то же время слухи о возможных террористических актах со стороны
чеченцев привели к усилению антикавказских настроений, в том числе и
на уровне властей. Истерия подогревалась загадочными своей
бессмысленностью и безобидностью диверсиями. Человеку с характерной
кавказской внешностью стало трудно пройти по городу, так как у него,
как минимум, постоянно проверяли документы.

         На тему “проявлений расизма в действиях московских
правоохранительных органов” был составлен даже специальный доклад
международной правозащитной организацией “Human Rights
Watch/Helsinki”.

         При этом, хотя действия московских властей часто вызывали
критику, основные демократические партии не выступили прямо против
всесильного московского мэра, не только склонный к компромиссам с
номенклатурой “Выбор России”, но и сформированное на основе оппозиции
к ней “Яблоко”.

         Долгое время дискредитировал власть и демократические силы лично
близкий к президенту человек – Михаил Полторанин. Здесь мы имеем в
виду не общеизвестную склонность Полторанина к интригам и публичным
бездоказательным оскорблениям, а его антисемитизм.

         24 января 1994г. в популярной телепередаче “Момент истины”
Полторанин обвинил прессу в русофобии, а также в том, что она (пресса)
перешла на “лагерный иврит”. Любопытно, что реакция демократической
общественности оказалась довольно умеренной. 31 января фракция “Выбор
России” на своем заседании единодушно осудила антисемитизм
Полторанина, но предложение некоторых лидеров фракции лишить
Полторанина поста председателя думского Комитета по печати не получило
поддержки.

         Впрочем, в информированных кругах репутация антисемита была у
Полторанина и раньше. Например, во время избирательной кампании 1993
года банкир Владимир Гусинский, финансируя “Выбор России”, ставил
условие не выдвигать Полторанина на руководящие должности “прежде
всего потому, что он антисемит”.

         Полторанин оставался в составе ведущей либеральной фракции Думы
до 30 июня 1995 года, когда он сам вышел из нее в знак протеста против
голосования фракции за доверие правительству, с главой которого он
давно враждовал.

         Именно при поддержке Полторанина в декабре 1993 года
Государственный комитет по печати возглавил Борис Миронов.
М.Полторанин, с которым Миронов познакомился во времена работы в
“Правде” и о котором фактически написал свой роман “Сумасшедший”, в
1990 году взял его к себе в Министерство печати. Он же способствовал
назначению Миронова главным редактором только что учрежденной
парламентской “Российской газеты”. (После выхода первого номера
Миронов был уволен Русланом Хасбулатовым за публикацию в “Огоньке”
своей статьи “Совесть власти” о злоупотреблениях депутатов.) В 1991г.
Полторанин назначил его директором издательства “Русская книга”, а
затем способствовал повышению в ранг министра.

         В то же время Миронов сблизился с Александром Стерлиговым и в
феврале 1992 года принял участие в съезде Русского национального
собора в Нижнем Новгороде. По данным “Известий”, Стерлигов стал частым
гостем издательства.

         Вскоре “Русской книгой” был выпущен сборник статей и писем
Победоносцева “Великая ложь нашего времени” со следующей аннотацией:
“Эта книга для тех, кто хочет понять, что такое демократия и почему
она, построенная по западному образцу, гибельна для России…” Затем в
том же издательстве вышла известная антисемитская книга Василия
Шульгина “Что нам в них не нравится”. Издание Шульгина Миронов
прокомментировал так: “Это сочинение об истоках антисемитизма. Есть
еврейский погром. И есть русский. Русский – страшнее.” Борис Миронов
публично развивал популярную у национал-патриотов тему засилья
нерусских писателей и переводчиков.

         На посту главы Госкомпечати Миронов продолжил ту же линию: вел
националистическую пропаганду, сам про себя говорил: “Я жесткий
националист”, а в ответ на обвинения в фашизме ответил: “Если русский
национализм – это фашизм, то я фашист”. Когда его заместитель Грызунов
вынес предупреждение лево-экстремистской газете “Бумбараш – 2017” за
инструкцию по вооруженному противостоянию силам противопорядка,
Миронов потребовал отставки своего зама.

         В конце августа 1994 года министр Миронов прямо призвал к
восстановлению государственного управления прессой, на что пресса
отреагировала сильнейшим скандалом. Только после этих событий, 2
сентября он был отставлен решением Виктора Черномырдина.

         Таким образом, правительство избавилось от довольно радикального
оппозиционера в своих рядах. Но то, что Миронов почти год смог
продержаться на министерском посту, свидетельствует о том, что у
правящей группы в целом явно не хватает иммунитета к экстремизму и
крайним националистическим взглядам.

         После своей отставки Миронов прямо перешел в
националпатриотическую оппозицию, правда, умеренную. В конце апреля
1995 года он провел учредительный съезд собственной карликовой партии
– Русской патриотической, на котором был избран ее председателем, а в
начале мая вместе с Сергеем Бабуриным, Чеславом Млынником и другими
основал Патриотический антифашистский центр, причем в фашизме Миронов
обвинил существующие власти.

         Независимо от того, кто является министром печати, продолжают
сотрудничество с экстремистами государственные типографии. Например,
“Ассоциация русских правых издателей”, возглавляемая Павлом Тулаевым,
до сих пор печатает “Протоколы сионских мудрецов”, книги под
названиями “Жиды”, “Трупные пятна ожидовления”, “Русь арийская” и т.п.
в 12-ой типографии Министерства обороны, подчиненной непосредственно
Генштабу.

         Национал-патриоты, в том числе и такие радикальные, как Николай
Лысенко и жириновец Евгений Логинов, активно проявили себя в V Думе.
Были радикальные оппозиционеры и в консервативном Совете Федерации –
например, Николай Кондратенко, лидер Кубанского регионального
патриотического движения “Отечество”, прославившийся тем, что в 1990
году, в бытность свою председателем Краснодарского краевого Совета,
одним из первых на таком уровне публично отождествил демократов и
“сионократию” (позже он открыто поддержал ГКЧП). Характерно уже то,
что спикером верхней палаты в январе 1994 года едва не стал Петр
Романов, генеральный директор красноярского химкомбината, связанный с
Русским национальным собором, в 1995 году сблизившийся и с Союзом
русского народа.

     
Осенний кризис 1993 года

         

         Несомненно, в глазах очень многих политически активных граждан,
переломным моментом в “послеавгустовской” истории России стал
сентябрьско-октябрьский кризис 1993 года. Дело не только в факте столь
масштабного кровопролития в центре Москвы, но и в провоцирующей
неоднозначности самой той ситуации. Причем – и это особенно важно –
эта неоднозначность ни в этическом, ни в юридическом плане не
исчерпана до сих пор.

         Кризис вызвал серьезные разногласия в демократической среде: кого
же после происшедшего считать экстремистом? Обычный критерий –
применение насилия в политических целях – оказался не столь
однозначным, так как до этого явно подразумевалась только ситуация
реакционного мятежа против демократической власти.

         С одной стороны, президент явно нарушил Конституцию, и его
противники были вправе рассматривать указ N1400 как государственный
переворот и, соответственно, сопротивляться. Законы не предусматривали
(и не предусматривают) права граждан или властных структур силой
сопротивляться перевороту, но и не запрещали этого. Зато существовал
прецедент: ведь так же вели себя демократы в дни августовского путча
1991 года; тогда у Белого Дома, кстати, тоже собирались не только
безоружные люди, было оружие и внутри.

         Отличие началось с того момента, когда сторонники Верховного
Совета первыми прибегли к организованному вооруженному насилию. И этот
момент стал моральным – но опять же не юридическим! – оправданием для
тех, кто собрался в ночь с 3 на 4 октября на Тверской и был готов к
вооруженному сопротивлению.

         Обе стороны допустили серьезные нарушения государственного права,
обеим ветвям власти остро не хватало легитимности в действиях и,
соответственно, обе имели законные основания считать противников
мятежниками. Следовательно, ни тех, ни других мы теперь не можем за
сам факт вооруженного противостояния обвинить в мятеже и экстремизме.
То есть формально воспроизводилась, пусть в локальном масштабе,
ситуация гражданской войны.

         Военные действия были начаты сторонниками парламента. В принципе,
это может послужить достаточным основанием для обвинения в
экстремизме: даже в ситуации вооруженного противостояния можно и
должно было стремиться избежать боевых действий. Тогда виновным должен
считаться тот, кто начинает их первым, как в случае нападения группы
Терехова на штаб войск СНГ, когда жертвами возникшей перестрелки стали
милиционер и жительница соседнего дома. Другой пример – трудно
установить, кто командовал демонстрацией, прорвавшей оцепление у
Белого Дома, и командовал ли ею кто-нибудь, но зато известно, что
приказ штурмовать мэрию отдал лично Руцкой. Руцкой же отдал приказ о
штурме “Останкино”, что вообще ничем не было спровоцировано.

         Все, что последовало за этим с обеих сторон, было лишь серией
ответных ударов. Спорной, конечно, была необходимость беглой стрельбы
по, безоружной большей частью, толпе, осадившей “Останкино”, или
обстрела Белого Дома из танковых орудий, но не более, чем спорной:
выбор конвенционального оружия в уже начавшейся войне не является
критерием для определения той или иной стороны как экстремистской.

         Таким образом, мы отказались от учета поведения в те дни для
определения того, является ли данный политический деятель
экстремистом. Исключение, по вышеуказанным причинам, может быть
сделано только для Терехова и Руцкого. Ход событий с тех пор только
подтверждает правильность такого подхода: умеренные оппозиционеры и
даже центристы, участвовавшие в митингах у Белого Дома или даже в его
обороне, в большинстве своем не изменили потом степень своей
оппозиционности. Это относится, например, к такому значительному
лидеру оппозиции, как Геннадий Зюганов.

         Серьезные обвинения могли быть предъявлены и властям – не только
и не столько в применении военной силы, сколько в многочисленных
нарушениях прав человека в небоевых ситуациях. ОМОН еще в дни блокады
Белого Дома нападал на безоружные группы сторонников Верховного Совета
вне оцепления. А уж после штурма привезенные из других городов
омоновцы и московские милиционеры отличились жестокими избиениями
пленных, журналистов и вообще всех подряд. То же самое, хотя и в
меньших масштабах, продолжалось во все время чрезвычайного положения в
Москве. Необходимо отметить, что все убийства журналистов в те дни –
не вина оппозиции. Полная безнаказанность таких действий характеризует
явную склонность или хотя бы психологическую готовность существующей
власти к практике жесткого авторитарного режима.

         Очень велик оказался в демократической среде разброс оценок такой
меры, как введение на время чрезвычайного положения предварительной
цензуры. По-разному реагировали демократы также и на поведение,
скажем, “Независимой газеты”, выпускавшей в ответ номера с белыми
пятнами на месте вырезанных материалов. Отсутствие реальных оснований
для введения цензуры, а скорее – явная ее неэффективность, побудили
власти довольно быстро отступиться.

         Гораздо единодушнее была демократическая общественность в
поддержке запрета ряда оппозиционных газет и организаций. Полная
незаконность процедуры этого запрета показалась менее важной, чем
необходимость пресечь радикально-оппозиционную и даже экстремистскую
активность. Надо сказать, что разнобой и произвольность запретительных
списков сами по себе выдавали хаотичность поведения исполнительной
власти даже после победы; тогда это чаще всего трактовалось как
извиняющее обстоятельство.

         Впрочем, не только из рядов оппозиции звучали голоса протеста.
Так, незаконное закрытие газет осудили отдельным заявлением сотрудники
ортодоксально-либеральной газеты “Сегодня”.

         Интересна реакция правоохранительных органов. После опубликования
4 октября Министерством печати запретительного списка газет в
министерство стал звонить заместитель Генерального прокурора Кехлеров,
требуя отменить незаконное решение. Назначенный 4 октября министром
печати Владимир Шумейко не послушался. (Позже журналист Леонид
Прудовский обвинил Кехлерова в пособничестве фашистам, Кехлеров подал
на Прудовского в суд, но суд его иск отклонил.)

         Трудно сказать, насколько необходимо было столь спешно, минуя
предусмотренную законом судебную процедуру, запрещать даже самые
экстремистские газеты и организации. Но пренебрежение законом
очевидно. Как очевидно и то, что органы прокуратуры не проявляли и не
проявляют подобной активности в пресечении самих экстремистов. Можно
предположить только, что все эти события свидетельствуют и об
авторитарных тенденциях власти, и об отсутствии направленности на
борьбу с политическим экстремизмом у прокуратуры. Характерно, что
после экстренных мер октября линия на юридическое подавление
экстремизма была очень быстро и надолго свернута.

         В целом события сентября-октября резко повысили уровень
вооруженной и силовой самодеятельности. Есть основания полагать, что
после боев в Москве больше людей сочли необходимым приобрести оружие.
С другой стороны, безнаказанность произвола властей не могла не
сказаться на и без того высоком уровне милицейских беззаконий. А ведь
еще надо принять в расчет то обстоятельство, что победители в “малой
гражданской войне” почти никак не репрессировали побежденных, а вот
озлобление выросло с обеих сторон. Экстремистские же группировки,
принимавшие участие в обороне Белого Дома, получили ценный боевой опыт
и, пусть субъективную, уверенность в безнаказанности. Таким образом,
потенциальный уровень противостояния повысился.

         Трудно сказать, способствовали ли смягчению обстановки
февральская 1994 года думская амнистия по политическим делам 1991 и
1993 годов, совмещенная с актом о прекращении парламентского
расследования, и завершение Генеральной прокуратурой 4 сентября 1995г.
самого уголовного дела по событиям 3-4 октября 1993г. с неофициальной
формулировкой “виноваты обе стороны конфликта”. (Отдельные эпизоды,
правда, были выделены из дела и оставлены на доследование.) Видимо,
да, способствовали.

         Определенно способствовали стабилизации внесенные за последние
два года поправки в законодательство, устранившие архаизмы типа
“умысел на свержение советской власти”, из-за которых осуждение даже
путчистов 1991 года было невозможно. Сейчас можно надеяться, что в
случае попытки переворота или серьезных массовых беспорядков
организаторы и исполнители не избегнут уголовного приговора. Но это –
с точки зрения юридической; практически же имеющийся опыт просто
утверждает потенциальных заговорщиков и погромщиков в безнаказанности.

         Опора президента на армию в октябрьском кризисе не могла не
привести к росту влияния генералитета и, следовательно, к
милитаризации общества, что только больше удобряет почву для
экстремизма. Правда, милитаризация стала проявляться только с конца
1994 года, с началом первой в истории новой России войны – в Чечне. На
уровне партий это отразилось только к концу лета 1995г., когда было
отмечено почти обязательное включение в верхушку избирательных списков
к декабрьским выборам отставных или даже действующих генералов. Причем
на генералов столь явно опираются не только национал-патриоты, но и
демократы: блок “Демократический выбор России – Объединенные
демократы” включил в свой список генерала Эдуарда Воробьева, хоть и
отодвинув его все-таки с предполагавшегося третьего места на
четвертое.

     
Бессилие государственных институтов

         

         Проблема противостояния политическому экстремизму упирается во
многом в общую слабость государства, составными частями которой
являются в первую очередь самоуправство различных бюрократических
структур и коррупция.

         Тема ослабления, даже самоустранения, государства стала общим
местом публицистики последних лет. В самом общем виде о последствиях
этого хорошо написал Андрей Новиков.

         Во-первых, кризис общества возрождает формы прямого
самоуправления, “самовласть”, вплоть до самосуда. В наших условиях
такая самоорганизация носит безусловно регрессивный характер и чревата
экстремизмом: “то, что раньше государство делало со своими гражданами,
сегодня граждане начинают делать друг с другом.”

         Здесь уместно вспомнить старую идею Демократического Союза о
гражданском неповиновении, “европейском гандизме”, логично дошедшем у
Валерии Новодворской до апологии гражданской войны (причем гораздо
раньше, чем гражданская война стала в России актуальна).

         Во-вторых, слабое государство вынуждено концентрировать свои силы
на самозащите. Следовательно, оно начинает действовать как корпорация
чиновников. И в-третьих, неспособность государства защитить частную
собственность толкает собственников к необходимости защищать ее
неправовыми средствами, а это, в свою очередь, приводит к
криминализации элиты, включая государственных чиновников. Сочетание
двух последних факторов ведет к повышению вероятности экстремальных
проявлений на уровне государственных структур, в частности –
силовых.

         Одна из лучших иллюстраций к вышесказанному – отношения
государства с казачеством. Власти оказались неспособными
проконтролировать рост казачьего движения, неоднократно уличенного в
связях с уголовным миром, в создании военизированных формирований,
незаконном хранении и даже использовании оружия, в погромах по
национальному признаку. Более или менее пресекалась только
деятельность явно уголовных и маргинальных элементов, таких, как
краснодарский атаман Петр Мужиков, ростовский атаман Петр Молодидов
или московский “полковник” Михаил Филин.

         Местные власти на юге России вынужденно или из коньюнктурных
соображений поддерживали те или иные казачьи организации или отдельных
лидеров. Этому способствовал раскол казаков на “красных” и “белых”, то
есть как бы демократических. Местная прокуратура закрывала дела по
чисто уголовным похождениям этих “демократов” и на официальном уровне
опротестовывала узурпаторские или антикавказские постановления
самодеятельных казачьих начальников. Прямое вооруженное противостояние
с властями и издание постановлений руководства Войска Донского,
фактически узурпирующих власть (“ростовское сидение” 1992 года, осада
администрации в марте 1993 года), не только обходились без наказаний,
но приводили к переговорам и компромиссам. Федеральная же политика от
частичного признания “белого” казачества дошла постепенно до указа о
“государственном реестре” от 10 августа 1995г., узаконившего
полугосударственный статус казачьих организаций.

         При этом нельзя сказать, что власть вынуждена была пойти на это
под давлением общественного мнения, хотя бы на региональном уровне.
Казачьи лидеры по всей России, даже на Дону и Северном Кавказе, где
они особенно активны, очень слабо показали себя на всех выборах. Можно
говорить о казаках скорее не как о влиятельной силе, сколько как о
силе, достаточно большой, чтобы слабая и поглощенная внутренними
раздорами власть предпочла не сломить ее, а на нее опереться.

         Но самый масштабный и многоаспектный пример все более явного
бессилия власти принесли война в Чечне и, в частности, события,
начавшиеся 14 июня 1995г. в Буденновске.

         Заявление Шамиля Басаева, что он не доехал до Москвы только
потому, что сотрудники ГАИ запрашивали слишком большие взятки,
конечно, не соответствовало действительности. Но эксперимент,
проведенный новым министром внутренних дел Куликовым уже в августе,
показал, что за взятки отряд Басаева действительно мог доехать куда
угодно.

         Взяточничество в ГАИ – давно не новость, но ведь Басаев как-то
сумел разминуться также и с армейскими отрядами. За время чеченской
войны многократно распространялись слухи о случаях корыстного сговора
между армейскими командирами и чеченскими боевиками, о продаже
чеченцам армейского оружия, а уж многочисленные факты мародерства
никто и не пытается всерьез отрицать. Силовые структуры оказались
разложены сверх всякой меры.

         То, что боеспособность российской армии оказалась явно ниже
ожидаемого, не имеет прямого отношения к нашей теме: сил у армии все
равно неизмеримо больше, чем у любой террористической группировки.
Обеспокоенность внушают многочисленные случаи неповиновения
командованию на уровне генералитета. При всей нашей солидарности с
нежеланием генералов участвовать в такой войне, нельзя не заметить,
что в России нет никакого законного основания для неповиновения
приказу.

         Такого рода инциденты были еще во время августовского путча 1991
года. Но в декабре 1994 года в стране не было никакого переворота,
никакого двоевластия. И то, что ряд высокопоставленных генералов, в
том числе – имеющих политические амбиции, отказался выполнять приказ,
представляет большую опасность, так как создает опасный прецедент.
Опасность усугубляется одобрительным отношением общества и неуверенной
реакцией власти: генералы, открыто вступившие в политическое
противостояние с президентом, были наказаны далеко не сразу. Такое
поведение власти лишь усиливает политическое влияние генералитета.

         С другой стороны, вмешательство гражданских властей не всегда
идет на пользу. В Чечне все жалуются на то, что мародерство войск МВД
и подразделений Министерства по чрезвычайным ситуациям не идет ни в
какое сравнение с армейским. И это вполне определенным образом влияет
на отношение к власти солдат и кадровых военных, причем именно той их
части, которая экстремальными в моральном плане обстоятельствами
чеченской войны подталкивается и к политическому экстремизму.

         В этом же ряду стоит приказ об отмене уже начавшегося штурма
буденновской больницы, где отряд Басаева удерживал около тысячи
заложников. Вопрос о тактике пресечения террористического акта такого
масштаба, конечно, очень сложен. Но то, как был разрешен буденновский
кризис, на наш взгляд, сильно подорвало безопасность в обществе.
Премьер-министр вступил в прямые переговоры с опаснейшим преступником,
группировка Басаева осталась безнаказанной, именно после этих событий
начались мирные переговоры в Чечне. Тем самым де-факто было
подтверждено, что политический бандитизм – эффективное и терпимое
властью средство.

         В оправдание премьера можно сказать только то, что и в целом
общество, большей частью крайне негативно относящееся к чеченской
войне, оказалось не готово к жесткому противостоянию с террористами.
Дошло до того, что уважаемый правозащитник Сергей Ковалев выступил с
фактическим оправданием Басаева, извинившись перед чеченцами за то,
что федеральные власти “довели” их до террористической деятельности.

         Чеченская кампания показала также и готовность правительства
действовать в собственной стране методами, смахивающими то ли на
бандитизм, то ли на колониальную войну. Трудно иначе охарактеризовать
вооружение чеченской оппозиции перед ее ноябрьским 1994 года походом
на Грозный, тем более, что даже рядом с “криминальным режимом” Дудаева
оппозиция давала немало оснований для обвинений в криминальности.
Совершенно беспрецедентны были также заявления министра обороны Павла
Грачева, что он не знает, что за самолеты бомбили Грозный, а осенью
1995 года – село Рошни-Чу.

     
Экстремизм бюрократических кланов

         

         На таком фоне уже не удивительно то самоуправство, которое
творится в регионах России. Местные власти, особенно на уровне
субъектов федерации, систематически превышают свои полномочия, прямо
идут против Конституции и федеральных законов, но лишь изредка эти
действия пресекаются Москвой. Сами по себе нарушения не обязательно
носят авторитарный, дискриминационный или иной политически опасный
характер, но опасна сама тенденция, приучающая местных лидеров, в
демократичности большинства которых стоит усомниться, к
безнаказанности произвола.

         Примеров достаточно. Предельный случай – сепаратизм режима
Дудаева в Чечне. Но ведь и лояльный к президенту мэр Москвы, как уже
отмечалось выше, нарушает федеральное законодательство вообще и права
человека в частности. Пример Лужкова, а еще больше пример губернатора
Самарской области Титова, неоднократно обвинявшегося в связах с
уголовным миром и одновременно организовывавшего местное отделение
“Демократического выбора России”, а затем “Нашего дома – России”,
показывают, что демократическая ориентация местных лидеров никак не
является гарантией демократичности их политики. (С другой стороны, это
демонстрирует качество “номенклатурных демократов”, образовавших ныне
основу политической партии премьер-министра.) Впрочем, среди
региональных лидеров достаточно деятелей еще более
антидемократических.

         Самым, пожалуй, известным примером систематического произвола
местных властей является деятельность губернатора Приморского края
Евгения Наздратенко. Большую политическую карьеру Наздратенко начал с
того, что 22 сентября 1993г. публично поддержал Руцкого и парламент,
но, когда ситуация в Москве прояснилась, разогнал стоявший на стороне
парламента краевой Совет и все органы местного самоуправления.

         Позже Наздратенко прославился систематическими преследованиями
выступавших против него журналистов – вплоть до закрытия газет и
избиений самих журналистов неизвестными лицами. По его указанию было
сфабриковано уголовное дело против сына его противника, мэра
Владивостока Виктора Черепкова. Затем последовали, также
сфабрикованные, уголовные обвинения в адрес самого Черепкова и два
штурма мэрии ОМОНом для его фактического отстранения. Конфликт так и
не разрешен, ибо Черепков в конце концов был снят указом Ельцина,
вставшего на сторону Наздратенко, но в законности этого указа есть
основания усомниться: Черепков был избранным, а не назначенным мэром и
вообще не мог быть снят вышестоящими властями.

         Назначив выборы губернатора, Наздратенко произвольно увеличил
установленное законом количество подписей, необходимых для выдвижения,
чем отсек своего основного конкурента. Только под давлением
федеральных демократических лидеров президент отменил выборы в
Приморье за четыре дня до назначенной даты.

         Сразу вслед за этим, в октябре 1994 года, группой экспертов
партии “Демократический выбор России” было проведено исследование, в
результате которого были вскрыты многочисленные нарушения прав
человека в Приморском крае; эсперты обвинили Наздратенко в создании в
крае “фашистского режима”. В том же октябре губернатор получил из рук
президента Ельцина орден “За личное мужество” за то, что въехал на
танке на территорию загоревшегося склада боеприпасов.

         Наздратенко отличился также личными инициативами по пересмотру
пограничной линии с Китаем, чем вызвал, естественно, дипломатические
осложнения. Но и после этого, удивительного даже для российской
децентрализации, демарша Наздратенко не был сменен Ельциным. Как и
следовало ожидать, Наздратенко пожелал вступить – и был принят – в
“партию власти” Виктора Черномырдина.

         О генерале Коржакове, руководителе Службы безопасности (СБ)
президента, широкая общественность заговорила после 2 декабря 1994г.,
когда президентский спецназ во главе с подчиненным Коржакову
контрадмиралом Захаровым напал на шоферов и охранников президента
Мостбанка Владимира Гусинского прямо у входа в московскую мэрию.

         Нападение впоследствии мотивировалось наличием у охраны Мостбанка
незарегистрированного оружия, но это предположение не потвердилось. Но
независимо от достоверности претензий, предъявленных Мост-банку, меры,
принятые СБ президента, оказались столь неординарны, что у всех
наблюдателей возникла уверенность в том, что за событиями 2 декабря
кроется какое-то скрытое противостояние. Наиболее распространенная
версия – противостояние между чиновничьей группировкой Коржакова и
чиновничьей группировкой Юрия Лужкова.

         Впрочем, для нас не столь важно, какие именно столкнулись тогда
интересы. Важно, что такая служба, как СБ президента, может себе
позволить совершено бандитский по форме налет. Интересно и то, чем
закончилось это дело. Руководитель московского управления Федеральной
службы контрразведки Евгений Савостьянов, пытавшийся, хотя и довольно
вяло, пресечь действия налетчиков, был снят президентским указом в тот
же день. А уголовное дело, заведенное по свежим следам Главной военной
прокуратурой, было прекращено 23 мая 1995г., так как “не было добыто
достаточных доказательств в незаконности применения насилия”.

         Пока инциденты такого рода не повторялись, и у нас нет оснований
говорить, что отношения между чиновными ведомствами вышли на уровень
политического бандитизма. Также преждевременно было бы причислить саму
СБ президента к бандитским или экстремистским формированиям. Но
возможность решения политических и даже чуть ли не личных проблем на
высшем уровне с помощью оружия существует, и это свидетельствует о
нестабильности властных структур. Если же принять во внимание также
широкомасштабную коррупцию, можно уже говорить о некотором сближения
мира высшего чиновничества и организованной преступности. (С другой
стороны, мы уже упоминали о сближении бандитизма и политического
экстремизма.)

         Сама фигура генерала Коржакова представляется достаточно опасной:
человек, способный на такие действия, очень близок к президенту, с тех
пор, как в 1985 году стал его телохранителем. Борис Ельцин в своей
книге “Записки президента” назвал Коржакова своим личным другом.
Влиятельность руководителя СБ президента бесспорна. В своем интервью
“Аргументам и фактам” Коржаков сам заявил, что его служба борется с
тем, чтобы из кабинета президента не “уносилось национальное достояние
– часто в виде разрешительного листа, бумаги, резолюции”. По мнению
бывшего Генерального прокурора РФ Алексея Казанника, Александр
Коржаков “все решает в Кремле. В окружении президента все знают: чтобы
протащить сомнительное решение, подписать незаконный указ, надо идти к
генералу Коржакову. Я видел, как перед ним заискивают министры,
советники и помощники президента. Александр Коржаков вмешивался в дела
Генеральной прокуратуры, в расследование дела о “трасте Руцкого”,
пытался добиться смещения московского прокурора Геннадия Пономарева”.
В конце декабря 1994 года получило огласку письмо Коржакова
премьер-министру, в котором генерал пытался вмешаться в решения,
связанные с экспортом нефти.

         После скандала с Мост-банком Коржаков снова ушел в тень, но нет
никаких оснований считать, что его влияние стало меньше.

         Не умножая далее примеров, остается добавить, что при таком
поведении высшего руководства от подчиненных тоже не приходится
ожидать ничего хорошего. Произвол милиции и КГБ советского времени
продолжается, хотя и сконцентрировался, в основном, в органах МВД.
Пресса фиксирует массу случаев избиений в милиции, пыток на допросах,
даже со смертельным исходом, просто убийств с использованием
огнестрельного оружия. В подавляющем большинстве случаев эти эпизоды
либо вовсе не расследуются, либо расследование не заканчивается
наказанием виновных.

         Примеры приводить не имеет смысла: их легко найти почти в любой
газете. Для демонстрации масштаба происходящего ограничимся только
одним случаем: весной 1995 года в Санкт-Петербурге во время рейда
милиции по ночным клубам по делу об убийстве милиционера было
задержано около 1500 человек, большинство которых не имело никакого
отношения к преступному миру, и почти все они были при этом избиты.