НЕКОТОРЫЕ ПРОГНОЗЫ

     
(Из книги: А.Верховский, А.Папп, В.Прибыловский “Политический
экстремизм в России”.М,1996).

     
После триумфального успеха ЛДПР в декабре 1993 года стали
популярны разговоры об угрозе прихода фашистов к власти парламентским
путем. Не обсуждая здесь применимость термина “фашизм” к такому
явлению, как Жириновский, заметим, что в обозримом будущем у него нет
шансов стать президентом, а у его партии – составить большинство в
парламенте. Даже успех 1993 года во многом объяснялся просто
отсутствием конкурентов в патриотической части спектра, а повторение
такой ситуации крайне маловероятно. ЛДПР не сумела развить успех, в
частности, потому, что, по верному замечанию Уолтера Лакера,
“Жириновскому очень не хватает способных лидеров второго плана, какие
были у Гитлера”. Если Жириновский пройдет во второй тур президентских
выборов, это будет практически стопроцентной гарантией успеха для
любого его конкурента: против столь одиозного кандидата наверняка
проголосуют не только все демократы и центристы, но и часть
коммунистов.

         Однако актуальная бесперспективность Жириновского – еще не повод
для самоуспокоения. Как точно заметил его бывший соратник Сергей
Жариков, “Жириновский – не личность. Жириновский – это ситуация. Уйдет
ситуация – не станет и Жирика. Но дело свое он уже сделал, он –
ледокол, он туннель пробил. По этому туннелю уже идут люди, которые и
возьмут власть”. Какие именно люди возьмут в конце концов власть,
конечно, неизвестно, но два года назад присутствие в Думе таких людей,
как Жириновский и тем более Николай Лысенко, а в Совете Федерации –
Петра Романова, вывело радикальную оппозицию на новый уровень, с
которого она могла бы двигаться дальше.

         Но продвинуться дальше радикалы не смогли. ЛДПР, хотя и выступила
на выборах-95 лучше, чем предсказывало большинство экспертов, все же
потеряла больше половины голосов.

         Петр Романов так и не стал радикальным вождем, несмотря на все
усилия, в частности, Союза русского народа. В новую Думу он прошел по
списку КПРФ, что уже само по себе предполагает некоторую умеренность
позиции.

         В “одномандатной части” Думы одинокий депутат от НРПР сменился на
столь же одинокого депутата “Трудовой России”, ЛДПР провела только
одного кандидата, правда, очень радикального – Евгения Логинова.
Прошел в Думу Альберт Макашов от КПРФ, но в его случае нельзя сказать,
что же привлекло избирателей – личная позиция Макашова или позиция
партии. Также по списку КПРФ в Думу прошла Дарья Митина, член ЦК РКСМ
с марта 1995 года и член “Студенческой защиты”.

         Всего за три экстремистских списка – ЛДПР, НРПР и “Трудовую
Россию” – было отдано чуть более 16% голосов. Это очень много, но все
же меньше, чем на выборах-93.

         Нашей задачей не является предсказание будущего. Да такая задача
и вообще неразрешима в современной российской ситуации. В принципе,
пока состояние общества остается переходным, остается и вероятность
того, что всяческие экстремистские проявления превысят критическую
массу.

         На бытовом уровне больше всего опасаются еврейских, реже –
кавказских погромов. Но, за исключением юга России, до сих пор не
произошло даже столкновений с чеченцами, несмотря на широко
распространенное негативное отношение к ним, обостренное, к тому же,
войной в Чечне. По нашему мнению, еврейские погромы в обозримом
будущем практически исключены, а кавказские будут происходить, но
останутся небольшими по масштабу и эпизодическими.

         Реальных изменений можно ожидать скорее на уровне большой
политики. Вполне возможна победа на президентских выборах коалиции
умеренных коммунистов и умеренных национал-патриотов, но этот вариант
нуждается в более подробном анализе, и мы его рассмотрим позже.

         По-прежнему не исключен крупномасштабный политический кризис
наподобие сентября-октября 1993 года, например, в случае отмены или
неудачного для нынешней власти исхода президентских выборов.

         В результате такого кризиса нынешняя власть, разочаровавшись в
надеждах получить достаточную поддержку снизу, может
трансформироваться в авторитарный режим. Но мы здесь можем не
рассматривать подробно этот вариант, так как такой режим уж никак не
будет заинтересован в экстремистских группировках, разве что – как в
предлоге для тех или иных жестких мер.

         В случае же прихода к власти той или иной оппозиционной коалиции,
экстремисты могут быть востребованы, могут сыграть значительную роль и
претендовать на участие во власти. Претендентов на серьезное влияние
немного – ЛДПР, “Трудовая Россия” и РНЕ. Если кому-то из них
действительно удастся принять участие во власти, к тому же –
образовавшейся нелегитимным путем, такой режим будет скорее всего
жестко-авторитарным и репрессивным. Если нет, они останутся в нынешнем
положении или вообще будут отброшены на обочину политической жизни и
все сведется к предыдущему варианту. Какой из этих двух вариантов
реализуется, во многом зависит от того, сложится ли заранее устойчивая
коалиция умеренных и радикалов.

         Нечто подобное созревало в период противостояния Верховного
Совета и президента в 1993 году. Экстремистски настроенные генералы
Руцкой, Ачалов, Макашов приобретали все большее влияние на “штатских”
оппозиционеров, все большую роль в “объединенной оппозиции” играли
“боевые дружины” Фронта национального спасения, “Трудовой России”,
Союза офицеров, установлены были связи с Русским национальным
единством. Тогда симбиоз не успел окончательно сложиться и стать
достаточно влиятельным, чтобы выиграть лобовое столкновение с
президентом. Но равновесия сил радикальные оппозиционеры достичь
смогли. Нам до сих пор не известна вся информация о закулисной стороне
октябрьских событий, но можно предполагать, что третьего октября и в
ночь на четвертое у них был реальный шанс победить.

         После октябрьского поражения в оппозиционном лагере произошла
резкая поляризация, не преодоленная и до сих пор. Три вышеупомянутых
“лидера экстремизма” – ЛДПР, “Трудовая Россия” и РНЕ – на выборах-95
выступили каждый за себя.

         В случае победы на президентских выборах кандидата от
демократических сил или от “партии власти” у будущей оппозиции
остаются шансы преодолеть эту поляризацию. Но, чтобы этот удалось,
новое объединение должно быть хоть чем-то привлекательнее ФНС образца
1993 года – иметь харизматического лидера, или надежные связи в
силовых структурах, а лучше – и то, и другое.

         Хотя нельзя исключить появления такого блока, представить себе
сейчас его контуры невозможно. Так что имеет смысл перейти к
рассмотрению отдельных “точек роста” экстремизма.

         Наиболее известная из них – ЛДПР. Но, во-первых, она, как уже
говорилось, сильно ослабила свои позиции, а во-вторых, проявила себя в
парламенте не так уж и агрессивно. Этим, пока единственным у нас,
примером подтверждается общая гипотеза, что, если крайняя партия
добивается широкой поддержки, она начинает сочетать противозаконную
активность с легальной и делает пропагандистский упор именно на
последней. Это может привести такую партию к победе, но может – и к
включению в нормальный демократический процесс и последующему
перерождению в умеренно-оппозиционную. Правда, в данном случае точнее
было бы сказать, что, попав в противоречивую для себя ситуацию,
экстремистская партия быстрее теряет свой вес, чем свой экстремизм.

         Почти так же много, как о ЛДПР, говорят о Русском национальном
единстве. И РНЕ, действительно, динамичная и опасная сила. Но она
фактически полностью ориентирована на ситуацию кризиса власти, точнее
даже – на силовые действия в этой ситуации. И даже при благоприятном
для РНЕ ходе событий ему будет трудно воспользоваться моментом: для
серьезного наращивания политического влияния требуются не только
отряды боевиков, но и большие интеллектуальные и пропагандистские
усилия, а с этим у РНЕ дела обстоят неважно.

         Политическая дееспособность РНЕ, действительно большая для столь
идеологически маргинальной организации, часто преувеличивается. И не
только паникующими журналистами, но и серьезными аналитиками. А полный
провал РНЕ на последних парламентских выборах и отсутствие перспектив
проявить себя в предстоящих выборах президентских компенсирует
преимущества, извлеченные РНЕ в октябре 1993 года.

         В целом, что касается перспективы национал-патриотического
экстремизма, который часто, хотя и не всегда правомерно, называют
фашизмом, то отношение общественности к этой перспективе двойственное.
С одной стороны, имеет место типичное паникерство. С другой стороны,
существует распространенное мнение, что фашизм в России не может
приобрести серьезного влияния, так как, вопервых, во времена войны с
гитлеровской Германией выработался устойчивый иммунитет к фашизму,
во-вторых, фашизм очень напоминает отвергнутый уже Россией сталинизм,
и в-третьих, в России отсутствуют стандартные социальные условия для
победы фашизма.

         Первые два резона выглядит совсем неубедительно: никакого
устойчивого антифашизма в российском обществе нет, а есть
распространенная идиосинкразия на само слово “фашизм”. Что же касается
сталинизма, то он, конечно, отвергнут, но толком не осознан большей
частью граждан, что и проявляется в достаточно массовых рецидивах.
Связь же между понятияими “сталинизм” и “фашизм”, осмысленная западным
обществом в понятии “тоталитаризм”, в России известна большинству
только понаслышке. Конечно, организации, прямо себя называющие
фашистскими, нацистскими или сталинистскими, испытывают определенные
затруднения с вербовкой сторонников, но ведь избегать нескольких слов
в пропаганде совсем не трудно.

         Что касается сравнения со странами, где ранее установились
фашистские в самом широком смысле этого слова режимы: от Германии до
Греции, то довольно подробный анализ (хотя и не во всем с ним можно
согласиться) дан в статье Александра Тарасова “Миф о “фашистской
России”. Тарасов резонно говорит, что в России для создания
фашистского режима не хватает нескольких важных факторов. Нет
достаточно мощных военизированных формирований крайне правых, нет
заинтересованности в них со стороны неких консервативных кругов, нет
поддержки их организаций со стороны военных, да и идеи крайне правых
не только малопопулярны, но и малоизвестны. Конечно, все это еще можно
наверстать. Но даже в современной динамичной России на это уйдут годы.
И то – только в благоприятных для экстремистов условиях.

         Ортодоксально-коммунистическая реакция казалась опасной в 1992
году, когда еще недавно была жива КПСС, капитализм только начинался, а
Анпилов осаждал “Останкино”. Но очень быстро выяснилось, что, хотя
ностальгия по стабильности брежневской эпохи довольно велика, а
экономические представления граждан по-прежнему находятся под большим
социалистическим влиянием, реставрационный импульс очень слаб, и
последовательно его выражающие радикальные коммунисты все более и
более теряют влияние.

         Конечно, оно по-прежнему заметно, заметнее, чем это можно было
себе представить по сильно поредевшим митингам “Трудовой России”. Этот
блок чуть было не прошел в Государственную Думу на выборах-95 и сумел
провести своего кандидата в одном мажоритарном округе. И все же у
“Трудовой России” нет самостоятельной перспективы: ее электорат по
естественным причинам уменьшается, способность к блокированию с
национал-патриотами очень невелика, а собственные актив и
финансирование совершенно недостаточны. “Трудовая Россия” является, в
сущности, не более, чем радикальным продолжением КПРФ.

         Определенную опасность представляет казачье движение: оно
многочисленно, экстремистские тенденции в нем довольно сильны, а
государственное признание придает этим структурам устойчивость. С
другой стороны, события в Буденновске показали, что казачество пока не
очень агрессивно, что определяется, в частности, такими непреодолимыми
обстоятельствами, как неоднородность и аморфность движения. А весьма
неудачливое участие казаков в федеральных и местных выборах в
19931995 годах показало, что влиятельность и организованность у них тоже
не на высоте.

         Даже если в какой-то острой ситуации экстремистская часть казаков
предпримет решительные действия, они будут ограничены максимум
двумя-тремя областями, где существуют наиболее сильные казачьи
организации. Таким образом, серьезной угрозы в общероссийском масштабе
казаки не представляют. Другое дело, что региональная дестабилизация
может спровоцировать кризис на федеральном уровне; но и в этом случае
сами по себе казаки останутся на периферии событий.

         Пока малозаметны в политическом спектре Национал-большевистская
партия, Русский национальный союз, “Студенческая защита” и подобные им
мелкие группы общерадикального толка. В рамках традиционной политики у
них нет никакой перспективы. Элитарный по духу, их радикализм не может
получить сейчас в России размаха, хотя бы отдаленно напоминающего
Париж 1968 года. Но сами организации не исчезнут (хотя могут несколько
раз реорганизоваться). А раз так, остается вероятность повторения
русскими радикалами пути их, изначально более мирных, западных коллег
60-х годов, которые в 70-е породили целый букет террористических
группировок. Для вызревания политического терроризма в недрах
радикальных группировок требуется время, но мы затрудняемся
определить, какую часть этого пути уже прошли российские радикалы.

         Часто обсуждается перспектива политизации бандитизма. Сам по себе
он уже приобрел в России огромное значение. Зафиксировано немало
случаев, когда более или менее откровенные бандиты становились
депутатами, связи ряда политиков с преступным миром общеизвестны – что
и не удивительно при существующей степени криминализации бизнеса.
Реально ли развитие этой ситуации по направлению к созданию “партии
бандитов”? По причине слабой доказательности мы не рассматриваем
обвинений в адрес ЛДПР, блока “Держава” или других серьезных
организаций в том, что они таковыми уже являются, хотя ЛДПР
определенно тесно связана с уголовным миром.

         В какой-то степени, видимо, появление “партии бандитов” реально.
Но преступный мир чрезвычайно раздроблен и пока не видно перспективы
создания преступных синдикатов такого масштаба, каким является,
скажем, Калийский кокаиновый картель в Колумбии. Поэтому “партия
бандитов” может быть в нашем случае только довольно мелкой. А
небольшая партия, причем без реальной идеологической основы, не имеет
никаких шансов на успех.

         Конечно, она может поддержать другую экстремистскую силу, и это
само по себе очень опасно. Но еще опаснее, пожалуй, сама тенденция
криминализации политики, и не только из-за роста коррупции.
Существующий в стране уровень терроризма уже вплотную приблизился к
крупномасштабному политическому террору. Если этот порог будет
перейден, в российской политике сложится качественно новая ситуация,
более способствующая дестабилизации.

         Успех КПРФ на последних парламентских выборах вновь сделал
актуальной тему коммунистического реванша. Если президентские выборы
состоятся в срок, то – при любом раскладе кандидатов – существует
большая вероятность прихода к власти кандитата от коммунистов, может
быть, в коалиции с умеренными национал-патриотами.

         Важность президентских выборов так велика, что нельзя исключить
прямой коалиции такого кандидата с экстремистскими организациями,
предполагающей некоторое их участие во власти. Варианты наличия и
отсутствия такой коалиции существенно различаются. Включение в
коммуно-патриотическое правительство министров из ЛДПР, “Трудовой
России”, Союза офицеров, Русского национального собора или других
подобных организаций, возможно, вплоть до РНЕ, если и не гарантирует
политических репрессий, то наверняка увеличит общую жесткость курса.

         В то же время сомнительно, чтобы новая власть захотела долго
сотрудничать с экстремистами, во всяком случае, с теми из них, кто не
растеряет своего экстремизма в государственном аппарате. И ситуация
перейдет к варианту, при котором экстремисты по-прежнему будут
представлять собой оппозицию.

         Что касается самой КПРФ, то пока проявления ее радикализма
выглядят эпизодическими, но некоторые наблюдатели полагают, что в
случае прихода к власти внешне безобидные лозунги и программа могут
смениться значительно более радикальными и агрессивными действиями по
отношению как к идейным противникам, так и к крупным и средним
собственникам, особенно – к слою, ориентированному на международные
связи.

         Сейчас трудно себе представить масштаб экономических проблем и
внешне- и внутриполитических осложнений, к которым приведет более или
менее последовательная реализация программ коммунистов и
национал-патриотов. Но жизнь основной массы граждан, несомненно, будет
ухудшаться, что может повлечь за собой увеличение социальной базы
экстремизма. Если сперва экстремистские организации будут полностью
или частично идейно обезоружены декларациями новой власти, то, по мере
удлинения списка ее провалов, спрос на новую революцию опять
возрастет.

         Разочарование в новой власти, конечно, увеличит ряды сторонников
демократических партий, но также – и националпатриотических и
радикально-коммунистических, во всяком случае – тех из них, кто не
будет в этой власти участвовать.

         Насколько может возрасти размах политического экстремизма
вследствие реставрационных попыток правительства и насколько оно будет
способно к подавлению выступлений экстремистов, зависит от сочетания
многих факторов, и мы не будем пытаться перебрать все возможные
комбинации. Ясно только, что после нескольких лет правления даже
умеренных реставраторов не исключены как крупные потрясения, вызванные
действиями экстремистских организаций, так и установление жесткой
диктатуры с целью их предотвращения.