ЧТО МОЖНО СДЕЛАТЬ?

     
(Из книги: А.Верховский, А.Папп, В.Прибыловский "Политический
экстремизм в России".М,1996).

     
В обществе в принципе существует согласие в том, что политический
экстремизм должен преследоваться по закону. Другое дело, что создание
соответствующей нормативной базы и ее применение оказываются на
практике достаточно затруднительны.

         Сегодняшнее положение в этой области уже было описано нами выше.
Необходимо только отметить, что анализ существующих правовых норм, в
первую очередь – статьи 74 УК, был дан при этом с позиций современного
права тех европейских стран, где наиболее жестко и последовательно
преследуются идеологические наследники фашизма и нацизма. Но такой
подход не является единственным, в том числе и в правовых системах
Запада.

         Существуют разногласия в вопросе о том, должна ли преследоваться
пропаганда как таковая. С одной стороны, последовательная либеральная
позиция предполагает полную свободу слова, за исключением прямого
подстрекательства к уголовным преступлениям. Тогда наказуемы призывы к
насилию, к государственному перевороту, к вооруженному мятежу и вообще
к незаконному вооружению, но ненаказуемы любые высказывания в адрес
власти и ее носителей, пропаганда ксенофобии и тем более такие,
скажем, действия, как публичное отрицание геноцида евреев во время
Второй Мировой войны.

         Не столь либеральная, но более общепринятая в либеральных
обществах позиция сводится, при всех вариациях, к тому, что активная и
организованная пропаганда против самих основ либерального общества
должна быть ограничена. Обычно ограничения эти не жесткие и в
большинстве случаев не предполагают уголовного преследования, но
наиболее активные экстремисты все-таки подпадают под статью. Видимо,
либеральное общество не может себя оградить от деструктивных элементов
без некоторой доли авторитаризма по отношению к ним.

         Особенно сложно нормировать запрет на публичные проявления
национальной ксенофобии, так как ее проявления весьма многообразны и в
большинстве случаев не выражаются в форме прямого подстрекательства к
противоправным действиям. В либеральных США эта проблема решается
каждый раз непосредственно судами, которые могут усмотреть или не
усмотреть расистскую пропаганду в том или ином высказывании.

         В Европе подход в разных странах заметно рознится по степени
жесткости. Некое общеевропейское мнение выразила Консультативная
Ассамблея Европы, предложив типовой текст закона против расизма:

         "Статья 1. Человек считается виновным в совершении
правонарушения:

         а) если он публично возбуждает ненависть, нетерпимость,
дискриминацию или призывает к насилию против лиц или групп лиц,
выделяющихся по признаку цвета кожи, расы, этнической или национальной
принадлежности, религии;

         б) если он оскорбляет лиц или группы лиц, высказывает к ним
неуважение или порочит их в связи с отличительными признаками,
упомянутыми в пункте (а).

         Статья 2.

         а) Человек считается виновным в совершении правонарушения, если
он публикует или распространяет письменные материалы, имеющие целью
достижение результатов, упомянутых в Статье 1.

         б) Под "письменными материалами" понимается любой письменный
текст, а также изображение в виде знака или рисунка…

         Статья 4. Организация, цели или деятельность которых подпадают
под действия статей 1 и 2, должны преследоваться по закону и/или быть
запрещены.

         Статья 5.

         а) Человек считается виновным в правонарушении, если он публично
использует символику организаций, запрещенных в соответствии со
статьей 4.

         б) Под "символикой" подразумеваются, в частности, флаги, значки,
униформа, лозунги или формулы приветствия".

         В России, особенно в первой половине 1995 года, когда тема
фашистской угрозы обсуждалась особенно активно, не могло не возникнуть
опасение, что власть попытается пойти по пути тотального
идеологического запрета. С другой стороны, коммунистическая и
национал-патриотическая оппозиция, в том числе умеренная, активно
пропагандировала мысль, что никакого фашизма в России не существует
вовсе, что таковой либо является спекулятивной выдумкой властей, либо
присущ самим властям.

         Российская Академия Наук, которую президент своим мартовским
"антифашистским" указом обязал высказаться по данному вопросу,
заявила, что юридические нормы, применяемые в борьбе с фашизмом и
политическим экстремизмом должны предуматривать наказание только за
конкретные действия: "устные или печатные призывы к свержению
конституционного строя, нарушение национального равноправия,
терроризм, применение насилия по отношению к политическим противникам
и т.п."

         С другой стороны, РАН все-таки сочла целесообразным принятие
специального закона о запрещении фашистской пропаганды и фашистских
движений, в котором были бы обозначены основные признаки фашизма, и
предложила свой перечень этих признаков (см. Введение).

         В том же духе высказался, например, и известный адвокат Генри
Резник: сколь бы отвратительной ни казалась фашистская идеология,
запретить ее нельзя, поскольку невозможно бороться с идеологией
оружием уголовной репрессии. Тем не менее он считает, что обезоружить
фашистов всех мастей необходимо и возможно, если реализовать следующие
меры: запрет нацистской атрибутики, символики и литературы; роспуск
вооруженных формирований любых партий и движений; жесткое применение
норм уголовного законодательства, предусматривающих ответственность за
разжигание национальной, расовой и религиозной розни, пропаганду
войны, призывы к насильственному свержению конституционного строя.

         Более либеральную позицию заняли участники семинара
"Неототалитарные и экстремистские тенденции в России", проходившего в мае
1995 года под руководством известного правозащитника Юрия Орлова. В
свое обращение к президенту и правительству России они, кроме
предложений усилить борьбу по всем направлениям, а также предпринять
меры к широкому антифашистскому просвещению, включили и такой пункт:

         "Бороться с экстремистскими и тоталитарными тенденциям в
обществе, запрещая не выступления в защиту каких бы то ни было
идеологий, а исключительно анти-конституционные и насильственные
действия, призывы к насилию, призывы к установлению диктатуры,
вооруженные формирования".

         В этом же ряду можно назвать и критику запрета
радикальнооппозиционных газет в октябре 1993 года. Тогда с этой критикой
выступили, в основном, политические противники президента, но все-таки
не только они.

         Накал страстей, вызванный сентябрьско-октябрьским кризисом, давно
спал, но разногласия не стали от этого менее выраженными. Скажем,
авторы сборника документов об экстремистской опасности,
подготовленного фондом "Гражданское общество" в начале 1995 года к
Международному антифашистскому форуму, осуждают тех, кто выступил
тогда против незаконного закрытия газет, и вообще всех, кто не
согласен с уголовными преследованиями за идеологию, в частности –
несомненно уважаемого в Фонде Сергея Ковалева.

         Основой не вполне либерального отношения к политическим
экстремистам, как нам представляется, является убеждение, что
демократия в России еще далеко не столь устойчива, чтобы она могла на
практике защитить себя юридически корректными мерами и тем более чтобы
могла себе позволить толерантное поведение по отношению к
экстремистским идеологиям. И, вспоминая опыт крушения молодых
демократий, в том числе и в России в 1917 году, трудно не признать
основательности такого рассуждения.

         И все-таки следовало бы любую концепцию отношения к
экстремистским проявлениям оформить юридически. То есть модифицировать
ныне существующее законодательство, о недостатках которого столь много
говорится и пишется. Одним из вариантов такой модификации мог бы стать
полноценный закон о политическом экстремизме.

         5 июля 1995г. состоялось обсуждение в Думе трех проектов такого
закона – от КПРФ (Виктора Зоркальцева), от ЛДПР (Виталия Журавлева) и
от московской городской Думы (Евгения Прошечкина). Андрей Нуйкин
("Выбор России") до голосования снял свой законопроект в пользу
прошечкинского.

         Итоги голосования таковы: за проект Зоркальцева – 159, против –
27, воздержалось – 2; за проект Журавлева – 64, против – 46; за проект
Прошечкина – 107, против – 64, воздержался – 1. То есть ни один принят
не был.

         Обсуждать проекты компартии и партии Жириновского не имеет
смысла. Проект же московской Думы, фактически подготовленный
Московским антифашистским центром Е.Прошечкина, представляется в целом
неплохим. (Полный его текст – см. в Приложении.)

         В этом проекте под экстремизмом подразумеваются публичные призывы
к свержению конституционного строя, установлению диктатуры,
ограничению прав граждан по тому или иному признаку, а также создание
вооруженных формирований, пропаганда войны. Организации, чьи лидеры
или руководящие органы допустят экстремистские действия, подлежат
роспуску, а их руководство и актив – уголовному преследованию.

         Спорным, с нашей точки зрения, является пункт проекта, включающий
в определение экстремистской организации использование ею для
самоидентификации "символики, исторически присущей
националсоциалистическому режиму Германии и фашистскому режиму Италии" и
"свастики в любых ее разновидностях". Так ли уж необходимо привлекать
кого-то к уголовной ответственности за использование какой бы то ни
было символики? И как удастся ограничить перечень разновидностей
свастики?

         Слишком нелиберальным можно счесть и включение в определение
экстремизма "публичного одобрения национал-социалистических,
фашистских и иных тоталитарных режимов; отрицание преступлений таких
режимов и оправдание их лидеров и их политики": слишком широкие
возможности открываются для репрессий по чисто идеологическим
признакам.

         С другой стороны, в проекте никак не затронута проблема
пресечения деятельности незарегистрированных экстремистских
организаций, к числу которых относятся и такие крупные, как "Трудовая
Россия" или профсоюз "Студенческая защита".

         Запрещая вооруженные формирования, проект ничего не говорит о
военизированных структурах, которые легко и незаметно для
правоохранительных органов могут превратиться в нужный момент в
вооруженные.

         Обойдена вниманием и ответственность организаций за реальные
факты насильственных действий. Ныне существующие нормы уголовного
права фактически не дают оснований для санкций в адрес всей
организации за действия ее членов и даже руководства, так как это
возможно только после признания организации преступной группировкой,
что на практике оказывается затруднительным даже в случае очевидно
бандитского формирования.

         Принципиально другой вариант ограничения возможностей
функционирования экстремистских группировок еще в феврале 1995 года
предлагала сотрудник Института законодательства и сравнительного
правоведения Валентина Лапаева. Внести все необходимые нормы она
предполагала в готовившийся закон о политических партиях.

         По ее словам, "при разработке проекта этого закона учитывалось
два возможных сценария развития: первый – приход тоталитарной партии к
власти на основе использования демократических избирательных
механизмов и второй – приход такой партии к власти силовым,
неконституционным путем. С учетом первого варианта в проект были
введены требования о необходимости при регистрации устава партии
подтвердить в нем демократический характер ее внутреннего устройства.
Эти нормы встретили резкие возражения при обсуждении проекта. Основной
смысл возражений сводился к тезису о том, что это нарушает права
партии. На самом деле такой подход защищает права рядовых членов
партии, ограничивая произвол партийной бюрократии. Но, что еще более
важно, здесь защищаются законные интересы общества в целом, так как
перекрывается дорога на выборы вождистским партиям тоталитарной
ориентации. Ведь очевидно, что внутреннее устройство партии – это
модель ее представлений о типе государственного устройства. Не может
быть, чтобы партия, построенная по авторитарному, тоталитарному типу,
свои действия вовне направляла бы на защиту демократических принципов
и целей… Следует иметь в виду опасность, связанную с тем, что,
закрывая для тоталитарных партий доступ к участию в выборах, мы можем
вытолкнуть их за рамки правового пространства и подтолкнуть к поиску
силовых, неправовых путей борьбы за власть. Поэтому очень важно хорошо
отработать в законе и этот вариант."

         Для этого В.Лапаева предлагала "установить запрет на создание при
партиях и политических движениях молодежных организаций"; "ввести
более серьезные правовые гарантии против сращивания политических
партий с промышленно-финансовыми группировками, коррумпированным
чиновничеством, мафией и так далее в процессе коммерческой и
хозяйственной деятельности политических партий"; включить в закон о
партиях ряд антифашистских положений: "запрет на пропаганду фашистской
идеологии, использование фашистской символики, международные контакты
с профашистскими организациями и тому подобное".

         Проект закона о партиях с тех пор неоднократно модифицировался,
поскольку действительно встречал довольно жесткое сопротивление, в
частности со стороны думской фракции ЛДПР. Закон этот не принят до сих
пор и пока трудно сказать, в каком виде и когда он вступит в силу.
Следовательно, неизвестно сможет ли закон о партиях нести
запретительную функцию в отношении политического экстремизма.

         Значительный прогресс был достигнут разработчиками нового
Уголовного Кодекса, одобренного в июле 1995 года Государственной
Думой, а в ноябре – Советом Федерации. Борис Ельцин наложил вето на
этот законопроект (надо думать, из-за разногласий, не связанных с
проблемой пресечения экстремизма), и теперь обсуждение Кодекса перешло
к новой Думе, которая вряд ли скоро обратится к этому делу. Сегодня
положения проекта УК можно рассматривать, в сущности, как серьезно
подготовленные предложения, не более.

         Проект имеет несколько существенных отличий от ныне действующего
законодательства.

         Во-первых, в нем отдельной статьей выделены публичные призывы к
насилию (ст.210). Во-вторых, ст.202 ("Терроризм") предполагает
ответственность за любые действия, "создающие опасность гибели людей,
причинения значительного имущественного ущерба либо наступления иных
тяжких последствий, если эти действия совершены в целях", в частности,
"воздействия на принятие решений органами власти", то есть терроризм
трактуется довольно широко и, следовательно, в таком качестве
рассматривается любое достаточно серьезное насильственное действие на
политической основе. Эти статьи, на наш взгляд, отражают стремление
решительно пресечь политическое насилие.

         Еще дальше в этом отношении идет ст.209 проекта ("Массовые
беспорядки"). Она предусматривает ответственность за "организацию или
руководство массовыми беспорядками, сопровождавшимися нарушением
работы транспорта, иных организаций либо сопротивлением представителю
власти", даже без отягчающих обстоятельств, а также за "участие в
совершении актов насилия или издевательства над людьми, а равно в
совершении поджогов или уничтожении имущества при массовых
беспорядках".

         С одной стороны, хорошо, что особо отмечено "уничтожение
имущества", то есть битье витрин и тому подобные формы протеста. С
другой стороны, не прояснено, какие именно уличные выступления могут
быть квалифицированы как массовые беспорядки, а нарушение работы
транспорта и тем более каких-то "иных организаций" при уличных
выступлениях вполне возможно, даже если они в общепринятом понимании
беспорядками никак не являются. Таким образом, в этой статье заложено
столь широкое понимание состава преступления, что на практике это
может обернуться либо чрезмерными репрессиями, либо продолжением
нынешней политики почти полного отсутствия репрессий за организацию
массовых беспорядков.

         Существенно улучшена формулировка статьи о "разжигании
национальной розни". Ст.277 проекта ("Возбуждение национальной,
расовой или религиозной розни") предусматривает только публичные
действия (что делает диспозицию конкретнее) и, что особенно важно, не
предусматривает наличия умысла. Актуально сейчас включение такого
состава, как "возбуждение религиозной розни".

         Видимо, возможны и другие законодательные инициативы. Конечно, не
следует обольщаться перспективами правового регулирования, забывая о
том, насколько плохо исполняются в современной России любые законы,
если в этом кровно не заинтересованы соответствующие слои чиновников.

         И при любом правовом режиме остается проблема повседневной
практической политики – как относиться к существующим радикальным и
экстремистском организациям, хотя бы к тем, которыми невозможно
пренебречь, так как они стали слишком заметны.

         Сразу после того, как стали известны результаты выборов 1993
года, была высказана идея изолировать в Думе фракцию ЛДПР. Идея эта не
реализовалась, но не потеряла, на наш взгляд, своей актуальности и
теперь. Выступая на парламентских слушаниях о фашистской угрозе,
эксперт фонда Карнеги Сергей Марков призывал: "Не подавайте руку тем,
кто, как вы прекрасно знаете, является фашистом", и отмечал, что
Гитлер стал всерьез расти именно тогда, "когда его стали принимать
приличные люди".

         Прямо полемизировать с экстремистами, как правило, невозможно по
причине их полной неспособности к диалогу. То же в значительной
степени относится и к их электорату. Поэтому либеральные и
демократические политики давно пытаются действовать в обход – включая
в свои программы и речи умеренно-патриотическую или
социалдемократическую риторику. Однако такие приемы могут воздействовать на
электорат умеренных же оппозиционеров, но не крайних.

         Что касается собственно антифашистской, или шире –
антиэкстремистской, политики, то существует общее согласие в том, что
она должна включать не только запретительные меры, но и широкую
просветительную кампанию. (Эта мысль подробно и конкретно изложена в
упоминавшемся обращении семинара "Нео-тоталитарные и экстремистские
тенденции в России".)

         В послесловии к большому интервью с Баркашовым в
"КоммерсантеDaily" журналист Георгий Бовт справедливо пишет, что эмоциональные
выпады против фашизма и сталинизма неэффективны, так как повторяют
перестроечную идеологию, от которой все устали и именно в противовес
которой выступает нынешняя оппозиция, и особенно не консервативная
(типа КПРФ или "Державы"), а радикальная (РНЕ, ЛДПР, "Трудовая Россия"
и другие) ее часть.

         Баркашов сознательно ориентируется на "несоветскую"
идентификацию. Следовательно, только построив другую, столь же
доступную и тоже "несоветскую", можно выиграть это идеологическое
соревнование. Эффективность же силового подавления была бы низка, даже
если бы подавление реально имело место.

         Нельзя не согласиться с этим утверждением. Но построение новой
"несоветской идентификации" для российских граждан – задача столь
глобальная, что вряд ли она решится в скором времени.

         Пока нет никаких оснований считать, что антиэкстремистская
политика властей станет эффективней, во всяком случае до президентских
выборов. А какую политику будет проводить новый президент, предсказать
невозможно.